Василий Купцов - Последний леший

Нойдака в первый раз в жизни назвали «мудрым ведуном». А то все — Нойдак-дурачок…

— Какой же он, однако, вежливый, — рассуждал Сухмат, — и мне — в добрый путь, и Рахте, и Нойдаку, и всех — по званию… Было бы нас человек этак сорок добрых молодцев — прощались бы до вечера!

Лес был на удивление тих. Ни пения птичьего, ни шороха звериного, только деревья так жалобно и сиротливо поскрипывают вокруг.

— Не очень-то дружелюбный лесок, — заметил Сухмат.

— Этот лес нам не друг, — согласился Нойдак.

— Нас, кстати, никто не гонит вперед, спешить некуда, — рассудил Рахта, — остановимся, подумаем, поговорим…

Богатыри, не спеша, расседлали коней и расположились на привал. Нойдак, беспокойно озираясь, придвинулся к парням на этот раз гораздо ближе, чем обычно…

— Так о чем мы будем говорить? — спросил побратима Сухмат.

— Считай, что мы перед боем, — объяснил Рахта, — и чем лучше мы будем знать врага, тем скорее и вернее его победим.

— Знать? — удивился Сухмат, — А я ничего об этом самом Лихе и не знаю!

— И я не знаю, — сказал Нойдак. Последнее время он принимал участие в разговорах на равных со своими могучими друзьями, и эти не одергивали его, зная, что он иногда, если не с большого ума, так с глупой удачливости, может сказать и что-то дельное…

— Даже сказок? — спросил Рахта, обращаясь к обоим сразу.

— Ну, одну сказку про Лихо Одноглазое я знаю, — ответил Сухмат.

— Расскажи! — сразу попросил Нойдак.

— Вот именно, расскажи… — почти приказал Рахта. Впрочем, поскольку они были сейчас как бы «в бою», настала очередь — по их старому уговору с Сухматом — верховенства Рахты.

" Жил один кузнец.

— Что, — говорит, — я горя никакого не видал. Говорят, лихо на свете есть; пойду поищу себе лихо.

Взял и пошел, выпил хорошенько и пошел искать лихо. Навстречу ему портной.

— Здравствуй!

— Здравствуй!

— Куда идешь?

— Что, брат, все говорят: лихо на свете есть; я никакого лиха не видал, иду искать.

— Пойдем вместе. И я хорошо живу и не видал лиха; пойдем поищем.

Вот они шли, шли, зашли в лес, в густой, темный, нашли маленькую дорожку, пошли по ней — по узенькой дорожке. Шли, шли по этой дорожке, видят: изба стоит большая. Ночь; некуда идти.

— Сём, — говорят, — зайдем в эту избу.

Вошли; никого там нету, пусто, нехорошо. Сели себе и сидят.

Вот и идет высокая женщина, худощавая, кривая, одинокая.

— А! — говорит. — У меня гости. Здравствуйте.

— Здравствуй, бабушка! Мы пришли ночевать к тебе.

— Ну, хорошо; будет что поужинать мне!

Они перепугались. Вот она пошла, беремя дров большое принесла; принесла беремя дров, поклала в печку, затопила. Подошла к ним, взяла одного, портного, и зарезала, посадила в печку и убрала.

Кузнец сидит и думает: что делать, как быть? Она взяла — поужинала. Кузнец смотрит в печку и говорит:

— Бабушка, я кузнец.

— Что умеешь делать-ковать?

— Да я все умею.

— Скуй мне глаз.

— Хорошо, — говорит, — да есть ли у тебя веревка? Надо тебя связать, а то ты не дашься; я бы тебе вковал глаз.

Она пошла, принесла две веревки, одну потоньше, а другую толще. Вот он связал ее одною, которая была потоньше.

— Ну-ка, бабушка, повернися!

Она повернулась и разорвала веревку.

— Ну, — говорит, — нет, бабушка! Эта не годится.

Взял он толстую веревку да этою веревкою скрутил ее хорошенько.

— Повернись-ка, бабушка!

Вот она повернулась — не порвала. Вот он взял шило, разжег его, наставил на глаз-то ей на здоровый, взял топор да обухом как вдарит по шилу. Она как повернется — разорвала веревку, да и села на пороге.

— А, злодей, теперича не уйдешь от меня!

Он видит, что опять лихо ему, сидит, думает: что делать?

Потом пришли с поля овцы; она .загнала овец в свою избу ночевать. Вот кузнец ночевал ночь. Поутру стала она овец выпускать. Он взял шубу, да вернул шерстью вверх, да в рукава-то надел и подполз к ней, как овечка. Она все по одной выпускала; как хватит спинку, так и выкинет ее. И он подполз; она и его хвата за спинку и выкинула. Выкинула его, он встал и говорит:

— Прощай, лихо! Натерпелся я от тебя лиха; теперь чего не сделаешь. Она говорит:

— Постой, еще натерпишься, ты не ушел! И пошел кузнец опять в лес по узенькой тропинке. Смотрит, в дереве топорик с золотой ручкой: захотел себе взять. Вот он взялся за этот топорик, рука и пристала к нему. Что делать? Никак не оторвешь. Оглянулся назад: идет к нему лихо и кричит:

— Вот ты, злодей, и не ушел! Кузнец вынул ножичек, в кармане у него был, и давай руку пилить; отрезал ее и ушел. Пришел в свою деревню и начал показывать руку, что теперь видел лихо.

— Вот, — говорит, — посмотрите — каково оно: я говорит, — без руки, а товарища моего совсем съела.

Тут и сказке конец."

— Не слишком умная сказка, — выказал свою оценку Рахта, — к тому же я слышал от Черного Прынца другую, очень древнюю и очень длинную сказку об одном то ли воине, то ли купце…

— Типа новгородца Садко?

— Нет, не совсем, — помотал головой Рахта, — этого звали Одиссеос, и был он родом из тех старых славян, что пришли когда-то на земли, где сейчас ромеи живут, и завоевали их… Так вот, долго, очень долго возвращался с войны этот Одиссеос, а был он князь своего народа, и был у него корабль и команда воинов на нем. И вот однажды попали они на остров, где жил одноглазый великан, по имени Циклопус, который запер их в пещере и начал по одному покушивать…

— Теперь и я вспомнил, — перебил Сухмат, — они выбрались из пещеры точно так же, под овцами, предварительно опоив Циклопуса зеленым вином да выколов ему единственный глаз. А еще я слышал сказку про сарацинского купца Аль-Синбада…

— И что в той сказке?

— Да все тоже самое! — ответил Сухмат, — Я еще запомнил, что одноглазый великан перед тем, как съесть, разнимал людей, как цыплят разнимают люди. Может, и вправду было — такое не придумаешь…

— Сказки разные, — вздохнул Рахта, — и во всех — одно и тоже.

Сказав эту фразу, богатырь подмигнул побратиму. Тот засмеялся, оставив недоумевать Нойдака — что же тут смешного. А смешное было — просто когда-то давно, изрядно нагулявшись, Сухмат высказал в сердцах побратиму: «Женщины все разные, но со всеми — одно и то же!». Рахта запомнил, и когда впоследствии Сухматия начинало тянуть его влюбчивое сердце то к одной, то к другой — напоминал побратиму его собственные слова…

— Так что же? Сказки — ложь, да в них намек, добрым молодцам урок? А какой урок из этих сказок? — спросил Сухмат чуть насмешливо.

— Если увидишь топорик, воткнутый в дерево, то его нельзя брать! — заявил Нойдак, показав, что кто-кто, а он мотал себе на ус, который, кстати говоря, так и не отрастил!