Stashe - Судите и судимы будете

Бывало, как с упоением рассказывал караванщик, что целые караваны находили по весне на дне ущелий. С почти нетронутым товаром, зато с обглоданными хищниками трупами.

Дан молчал, слушал бесконечные байки и с тоской вспоминал маленькую каюту, кофе с корицей из пищеблока в отсеке Яши и Лео, сухой воздух с металлическим привкусом и едкие подколки Митьки. Радовало одно — они неумолимо приближались к развязке расследования. Если старик не обманул, и удастся встретиться с Крисом, опознать в нем Кристиана Вайдера, добиться ответов… Богдан сурово одернул себя. Размечтался. Что делать с мучавшими постоянно подозрениями? С чего он решил, что за помощью старика ничего не стоит? Сто процентов некий интерес. Найти преступника малая часть дела. Да, возможно, тому не терпится поквитаться с бросившими его здесь товарищами. А если нет? Что помешает прижившемуся здесь Вайдеру, получившему высокий социальный статус и власть, просто убить ненужного и опасного свидетеля? Может именно сейчас, сам того не зная, Дан приближается к смерти. Рано строить планы, и совершенно точно нельзя терять бдительность.

Шептунов чувствовал, что начал осваиваться в новом для себя мире, приспосабливаться. Но смирится с ветром и холодом проще, чем понять чужой менталитет. Иллюзии сладки, но не должны внушать ложных надежд. Он по-прежнему очень и очень уязвим. Богдан гнал прочь лишние мысли и старался изо всех сил. Вжиться, выучить, понять.

Для караванщика старик предложил вполне достоверную легенду. Дан — мастер-волшебник, который направлен на службу в храм Тшабэ. Прибыл издалека, очень издалека. Плохо знает обычаи этой части страны и ее географию. Поэтому ему понадобился проводник. Волшебники же, благодаря статусу, в принципе никому и ничего не должны объяснять. Шептунова такая позиция устраивала идеально.

Он создавал репутацию молчуна, агрессии ни словом, ни жестом не проявлял, предпочитая сдержанность и ровное дружелюбие. Погонщики, охранники и хозяин, привыкшие относится к представителям первой ступени с изрядной долей опасения, к Дану приглядывались. В душу не лезли, но дальняя дорога, как известно, сближает. Потрепаться вечером у костра желающих всегда находилось достаточно, и так Богдан узнал немало интересного. Предупрежденный стариком, он не показывал никаких фокусов и редко открывал рот. Однако вскоре понял, как ценят рассказчики свободные и неискушенные байками уши.

В общем, после недели, проведенной в пути бок о бок, он уже не вызывал прежних напряженных взглядов и наравне с прочими помогал в ежедневной работе. Ступени и касты отходили на задний план, когда речь заходила о выживании.

Им везло. Они проскочили перевал посуху за четверо суток и еще несколько дней преодолевали Холмогоры. Возвышенности чередовались с низинами, но широкий тракт, проложенный невесть когда, был куда лучше узких горных троп. Там, как с содроганием вспоминал Шептунов, он оставил пару лет жизни, особенно когда на поворотах тяжело груженые повозки кренились в сторону ущелий — узких и очень глубоких. А они вручную тянули их обратно веревками.

Когда местность стала не такой холмистой, Дан увидел железную дорогу какое-то время идущую параллельно с трактом. Поинтересовавшись у хозяина, он выяснил, что веток несколько, но для перевозок грузов ими не пользуются. Караваны куда дешевле, кроме того, через перевал рельсы не проложены. Железная дорога проходила по равнине, лишь немного захватывала Холмогоры и самый край побережья. По словам караванщиков, она была старой и изношенной. На починку же всегда выделялось недостаточно средств. Члены совета в столице провинции — Тшабэ — постоянно обещали заменить проржавевшие или построить дополнительные ветки, но дальше обещаний дело не шло. Пользовались тем, что есть. Несколько груженых составов, в конце концов, перевернулись. Пришлось латать дорогу, движение остановилось на недели. Было решено, что паровозом дешевле и проще доставлять людей, а грузы надежнее перевозить по старинке. Кроме того, караван строго шел из одной точки в другую, а по железке требовались две-три перегрузки. Товару на пользу это тоже не шло. Что-то разворовывали, что-то портили и теряли.

Богдан сосредоточенно слушал и запоминал.

В середине второй недели они вышли на равнину. Степь, продуваемую вдоль и поперек. Кое-где, одинокими стражами стояли могучие амаки. Темно красные клочья мертвой травы-ползуна или бродячей травы лежали неподвижно, сначала иссушенные зноем, а потом убитые морозом. Коричнево-черная земля, блеклое небо в редких мазках облаков и колючий, пронизывающий, неутомимый ветер, дующий круглосуточно. Самой трудной частью пути для Богдана оказалась именно эта. Тем не менее, преодолели и равнину. Сначала появились редкие кустарники некриции, потом искривленные глазастые деревца, чередующиеся с густыми зарослями кам-кама по берегам озер. Мягкие стебли этого растения гнулись, но не ломались под порывами ветра. Они сплетались в сплошную, непролазную стену с помощью длинных гибких усиков и белесой массой застывали до весны.

На исходе недели караван вошел в смешанный лес. Тракт пролегал прямо через него. Ветер утих, зато изредка срывался мелкий снежок. Снова выглянуло солнце, потеплело, да и ночевки у костра стали куда приятнее. Нарубив листьев тои, путники устраивали роскошные ложа вблизи могучих деревьев.

В последнюю ночь, проведенную у подножья огромной тои, Богдану приснилось круглое озеро. В нем купалась какая-то девушка. Ему всё казалось, что это Лингова…

Шептунов проснулся, когда едва посерело, а заснуть больше так и не смог. Он закутался в плащ, сел у костра и грустно щурился на оранжевые языки пламени. Охранник косился на него, но молчал, меланхолично продолжая поджаривать кусочек хлеба из исмаи.

К полудню того же дня они достигли северных ворот Тшабэ.

Богдан в точности выполнял инструкции старика, но рука его лежала на ноже, а взгляд почти ощупывал пространство. Чувства были обострены до предела, каждая мышца напряжена. Он единственный волшебник в караване и поэтому в любом случае выделяется. Шептунов остановился слева от арки и почти сразу увидел паренька. Значит ли это, что старик говорил правду?

Худой подросток в грязно-коричневом плаще и с неожиданно богато выполненным серебряным амулетом на груди, внимательно изучал его. От взгляда странных оранжевых глаз, Дана передернуло изнутри. Он сообразил, что перед ним — оно. Шантиец. Паренек тем временем сложил особым образом ладони и подождал реакции. Шептунов долго тренировал этот жест, пока не довел до автоматизма, потому без труда узнал. Пытаясь справиться с внезапно охватившим волнением, повторил сплетение пальцев и улыбнулся, как надеялся, дружелюбно. Шантиец уверенно направился к нему и, остановившись в шаге, почтительно склонил голову.