Элисон Бэрд - Камень звёзд

— Лорелин! — шаги затихли, потом снова стали приближаться, быстрее. Эйлию заполнила радость облегчения. — Лорелин, слава небесам! Я знала, что ты здесь…

Но из двери появился человек — и это не была Лорелин. Вышел высокий монах, одетый в черную рясу, с надвинутым на лицо капюшоном. Он пригнулся у выхода и вышел на открытое место, выпрямился во весь рост.

Эйлия смотрела на него в недоумении. Братья Святого Атариэля носили серые одежды. Кто же этот человек? Не успела она задать себе этот вопрос, как вспомнился дрожащий голос Бслины: «Он одет в рясу монаха, лицо его скрывает капюшон». Нет, это смешно! Но когда из рукавов явились длинные, белые, тонкопалые руки, воображение Эйлии подсказало, что сейчас из-под капюшона явится лицо чудовища, сверхъестественный ужас. Как завороженная, она смотрела, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить.

И потому потрясением для нее было увидеть под капюшоном лицо вполне человеческое — и даже красивое. Верность не позволила бы ей признать, что он так же красив, как Дамион, но определенно он был хорош. Худое лицо с тонкими чертами, глаза чуть раскосые под темными, хорошо очерченными бровями, нос почти орлиный, широкие скулы. Цвет лица неестественно белый — цвет кожи, которая редко видит солнце. Но волосы, спадающие длинной свободной волной на плечи, переливались богатством оттенков: золото с примесью красного, как львиная грива. С невероятным облегчением, что перед ней не призрак, а человек, она не успела подумать, что от этого он не менее, а более опасен.

— Ты либо невероятно храбра, либо необычайно глупа, — произнес человек. Голос его тоже был красив — глубокий и звучный.

— Простите? — переспросила она неуверенно.

— Я тебя узнал. Я тебя видел со старой Аной, в вечер ярмарки. Ты из ее сброда? Это она тебя сюда послала?

— Меня? — повторила она, отступая. — Я не понимаю. Малейшего понятия не имею, о чем вы говорите.

Мужчина приподнял выразительную бровь:

— Ах, не понимаешь?

Глаза его сузились, и он шагнул к ней. Слишком поздно Эйлия поняла опасность: она одна в диких развалинах с каким-то зловещим незнакомцем, и никто не услышит, если она позовет на помощь. А этот человек был разъярен, по причине, которая была ей непонятна. Глаза его горели холодным, яростным светом. Что-то было неправильно в этих глазах. Он подошел ближе, она рассмотрела получше — и кровь застыла у нее в жилах. Таких глаз она никогда не видела у человека. Не серые и не синие, не карие и не зеленые. Они были желтыми: светло-золотистыми, как у дикого зверя. И зрачки не круглые — это были щели, рассекающие радужки как зрачки у кота.

Эйлия не могла вскрикнуть, не могла шевельнуть пальцем. Как в кошмаре, она стояла и только смотрела беспомощно. В ушах ее раздалось рычание, серая муть заклубилась перед глазами. Она свалилась, охваченная оглушающей мягкой тьмой, и ничего больше не помнила.

Дамион брел по бесконечным вьющимся туннелям глубоко в недрах земли. Он шел через просторные залы, каждый больше предыдущего: огромные пространства, в дальние углы которых не доставал свет, уходящие в вечную ночь. Зияющие арки открывались перед ним, черные, как выходы шахт. Что-то в этих глубинах земли наполняло его холодным ужасом, ничего общего не имеющим с прозаическим страхом заблудиться или сломать ногу. Не было конца лабиринту, не было и признаков дневного света — только зал за залом, и снова залы, тянущиеся в бесконечность. Шаги рождали унылое эхо от дальних стен. Дамион в отчаянии остановился. Но, хотя он стоял неподвижно, эхо не затихало — слышались призрачные шаги. Значит, эти звуки — не от его ног. Он резко обернулся — и в темноте позади увидел два горящих глаза.

— Кто ты? — крикнул он, и ответ пришел в виде хриплого шепота, разбудившего несчетное эхо невидимых стен:

Мандрагор… Мандрагор…

Дамион вздрогнул и проснулся.

Он свалился просто от усталости, лежал на полу пещеры. В полной темноте священник не сразу понял, где он. Потом ощутил под собой твердый неудобный камень, боль в голени и ноющий затылок — и все вспомнил. Сколько же он продремал — часы или минуты? И померещилось ему или он в самом деле слышал шаги? Сделав над собой усилие, он сел, дрожа от холода. И вот тут увидел свет.

Сначала с забившимся сердцем он подумал, что это свет пня пробивается сквозь какую-то дальнюю щель в каменной стене. Но свет двигался — это было желтое пламя свечи. Ближе — и еще один огонек появился под ним, отражение. Значит, поблизости подземное озеро. Кто-то, пока невидимый в темноте, шел по другому берегу.

Дамион поднялся и пошел вперед, на свет, как загипнотизированный зверь, пока не оказался у края обширной водной глади. В отблеске свечи можно было только разглядеть береговую линию, и он пошел вдоль нее к тому берегу — свеча служила ему маяком. И куда бы ни шел этот свет, ему навстречу выплывала красота. Из темноты поднимались изящные колонны с каннелюрами, канделябры сверкающего хрусталя, странные драпри, висящие богатыми узорчатыми складками переливающихся оттенков — от зелени и синевы до густо-красного.

Звук шагов прекратился, свет остановился на месте.

— Кто это? Кто здесь? — прозвучал женский голос.

Он заколебался, отвечать или нет: это могла быть почитательница Модриана. Но свет метнулся к нему, быстрый, как светлячок.

— Там кто-то есть, я знаю! Выходи! — крикнул голос. Он звучал знакомо.

Дамион шагнул на свет, увидел его обладательницу — высокую молодую женщину в белом, светлые косы до колен. Сумка или узел переброшена через левое плечо, а в правой руке — свеча в медном подсвечнике.

— Лорелин! — крикнул Дамион, не справляясь с дыханием. — Это ты? Где мы, во имя Семи Небес?

— Дамион! — ахнула она. — Отец Дамион!

Она так поспешно поставила подсвечник, что он опрокинулся и свеча чуть не погасла. Бросившись к Дамиону, девушка схватила его за руки.

— Глазам своим не верю! Как вы меня нашли? Вы меня искали?

— Нет, я тоже пленник, — ответил он. — Почитатели Модриана — они меня бросили в эту пещеру.

Он в удивлении огляделся.

— Все это так необычно — я будто странствовал по какой-то волшебной стране.

Она слегка вздрогнула.

Он протянул руку и коснулся складки свисающей драпировки. Она оказалась не матерчатой, а каменной, твердой, как мрамор, переливающийся тонкими оттенками розового и светло-зеленого. На руку ему упала капля воды. Подняв голову, он увидел бахрому сосулек на потолке, и капельки наливались на их концах.

— Красиво, — выдохнул он, поднимая руку потрогать сосульку.