Андрей Раевский - Начало Игры

— Мне кажется, ты просто путаешь человека простого и благородного. Деревенские жители тоже непосредственно предаются чувствам и, как ты говоришь, не имеют лица, а люди благородные и образованные, живущие в городах носят множество масок и поведение их всегда подчинено правилам, без соблюдения которых они не могут ответить даже, кто они такие.

— У сельских тоже есть лицо. Я имел с ними дело. Знаю. У них есть правила, через которые они не могут переступить. Есть и та сдержанность, которую так ценят благородные горожане. Все, кто имеет отведённое место в мире и укрепляет в нём порядок — имеет лицо и правила. Крестьянин держит порядок, а варвар — ломает. Поэтому крестьянин имеет лицо, а варвар — нет. За крестьянином всегда стоит незримая деревня. Судья невидимый. Откуда и правила. Откуда и лицо. Деревня отовсюду смотрит на него строгим взглядом. Я бы сказал, под взглядом строгого угла. И проверяет все его дела и мысли. Даже у раба может быть лицо… Если, конечно, рассмотреть угол под другой точкой… А эти… Эти — варвары. Для них весь мир — добыча. Что-то ухватили, а что-то ещё нет. Вот и вся разница. А люди — есть людишки — препятствие вокруг добычи. Значит, устранить надо. Кого силой, кого хитростью — вот и вся разница.

— Да. Не будь ты прирождённым палачом, быть бы тебе первым советником.

— Не хочу! Лучше уж поэтом…

— Да-а… Если так подумать, то и среди городских жителей немало варваров. Они только приспособились к правилам городской жизни, где каждый должен заниматься делом. А на самом деле, только и думают, как бы чего где урвать, ничем не прибавив ни порядка, ни богатства города. А ведь ты прав, настоящий крестьянин даже яблока с дерева почём зря не сорвёт. А этим — что вода в реке, что деньги в чужом кармане. Что кролика убить, что человека… Однако заскучали что-то наши друзья.

Всё это время шайка напряжённо вслушивалась в философическую беседу, тщетно стараясь понять её смысл, а главное определить, что из всей этой заумной белиберды может практически вытекать для них.

— Ну а вы что скажете? — обратился к ним правитель. Согласны?

— Мы тебя чтим, правитель!

— Прости нас!

— Не держи зла!

— Тут в тюрьме у кого хочешь ум за разум зайдёт…

— Ты прав, — кивнул Тамменмирт к палачу.

Тот улыбнулся, ехидно растянув рот до самых оттопыренных ушей.

Детина, кинувшись к ногам правителя, бормоча невнятные льстивые мерзости, стал угодливо хихикать.

— А ты чего смеёшься? — вдруг серьёзно спросил Фриккел, глядя прямо в глаза мазурику. — Я ведь тебе коленные чашечки вырежу, подцеплю на крюк вниз головой, как свиную тушу, оболью уксусом и — кожаной плёткой отработаю пока не сдохнешь. Но ты ещё успеешь порадоваться, что легко отделался.

Детина онемел. Его толстые губы тряслись от ужаса. Он пытался что-то сказать, но из его рта вырывались одно лишь нечленораздельное блеяние.

— Вот, полюбуйся, правитель, — человек без лица!

Тамменмирт вздохнул.

— А насчёт лошадей — это ты неплохо придумал. У нас такого давно не было.

— Нет! Не надо! Закричал детина, наконец обретя дар речи. — Это ведь не по закону! Ты ведь справедлив. Ты ведь чтишь закон…

— Что скажешь, Фриккел? Как быть с законом?

— Как быть? Ха! Я скажу! Сейчас я скажу самое главное! Самое! Главное! — Палач выдержал театральную паузу.

— Закон! Закон… Закон — ширма для варвара. Высшая справедливость состоит в том, чтобы судить каждого по тому закону, по которому он живёт! Всё остальное — сладкие иллюзии прекраснодушных мечтателей.

— По какому закону ты живёшь? А малый? Ты и вы все?

Детина не отвечал, продолжая трястись.

— Нет у вас закона! А это что значит? А это значит,… — Фриккел назидательно поднял вверх палец. — Это значит — с варваром — по варварски! Если в ваших глазах чужая жизнь не стоит ни гроша, то и ваша жизнь стоит ровно столько же в глазах закона! Вот так я имею понимать упорно окружающие момент обстоятельства!

— Браво, Фриккел! Моим учёным книжникам есть чему поучиться у философа топора и верёвки! — правитель долго смеялся, с трудом переводя дух. — Не обижайся… Твои слова серьёзны и даже очень. Мне просто нравится, как ты говоришь.

— Ну а с вами… С вами будет так…Вы мне больше не интересны. Что вам положено по закону?

Рыжая кокетливо скорчила выразительную гримасу обведя пальцем вокруг шеи.

— А может не надо, а? Перед праздником всё-таки…-глухо проговорила Динольта.

— Да, праздник, ведь, — плаксиво добавила пышка.

Продолжая наблюдать за выражениями лиц, правитель выждал пока шелест робких просьб и оправданий сойдёт на нет. Наконец он легонько хлопнул рукой по колену. Шайка замолкла.

— Как и положено по закону, вы все будете публично повешены. Хотя я не лишу Фриккела удовольствия подсластить эту скучную сцену какими-нибудь маленькими невинными выдумками. А чтобы эти выдумки были действительно маленькими и невинными вы, по случаю праздника, развлечёте народ на площади перед тем, как вас повесят. Вы ведь по этой части мастера, не так ли?

— Действительно, — добавил палач, — я работаю — вы выступаете, я вешаю — вы болтаетесь, а вместе мы делаем одно большое и полезное дело — развлекаем народ!

— А ты… — продолжал правитель, брезгливо глядя на детину. Ты слишком старался… и слишком уж ты отвратителен. Какова твоя роль в представлении?

— Он не участвует в представлении… — ответил за детину мулат.

— Тем лучше. Я пожалуй, отдам тебя Фриккелу с потрохами. Он заслужил. И ты заслужил. Пусть поиграет с тобой при народе. Уж он то придумает что-нибудь весёленькое.

— Не любишь лошадей? — нежно спросил Фриккел, приподняв за волосы голову ползающего в соломе детины. — Ну и правильно. Я тоже. Зачем они нам нужны? Ещё лошади какие-то… А руки на что? Проще надо, проще! Ну ничего! Развлечём публику. Ты уж меня не подведи! — он потрепал детину по щеке и вышел вслед за правителем.

— Да! Обыщите их получше, — приказал Тамменмирт охранникам выходя за дверь, — а то порошочки у них какие-то…

Дверь закрылась.

— Ну вот, теперь хоть всё ясно! Ладно ещё просто повесят, — сказала Гелва.

— Если бы просто! Не слышала что ли? Неизвестно, что этот лысый ещё там придумает, — возмущённо затараторила пышка.

— Я не лысый, а бритый! — донёсся из коридора удаляющийся голос палача, — сколько раз можно повторять!

— Что бы ни придумал, нам всё-таки повезло, — Динольта снова уселась в свою любимую позу, обхватив колени руками.

— А вот тебе не повезло, — сказал мулат детине.

— Да. Ты уж и в самом деле перевыпендривался как вошь на бархате, — подытожила рыжая. — Не донимал бы ты его, висел бы себе тихо, как все честные люди. А так…