Мария Теплинская - Дядька

Глава тринадцатая

Совсем недавно выпал первый снег, а теперь стояла уже настоящая зима. Голые пустые поля, серые унылые деревеньки, черный угрюмый лес — все теперь было укрыто бескрайней снежной периной — чистой, воздушной, серо-голубой под хмурым пасмурным небом.

Две подружки, проваливаясь по щиколотку в рыхлый, липнущий к подошвам снег, карабкались по запорошенному лесу. Каждая тащила за собой салазки с наваленным на них валежником. Снег тяжелыми комьями налипал на полозья; из-за этого везти санки было нелегко.

— Ты глянь, сколько вчера намело! — оживленно говорила одна, поправляя съехавший платок. — Весь сушняк завалило! То-то мы с тобой все бродим, бродим, а почитай что ничего и не набрали.

— Да, — задумчиво протянула другая. — Долго теперь не растает.

И тут откуда-то сверху, распадаясь на лету большими хлопьями, сорвалась им на головы снежная шапка. Девчонки сперва хором ойкнули, а затем громко расхохотались. По лесу разнеслось короткое негромкое эхо и затихло; вплотную к ним подступила вязкая, растущая тишина, и одной из подружек вдруг стало боязно.

— Знаешь, Вирысю, — вздрогнула она. — Сдается мне, что напрасно мы тут шумим.

— Почему? — удивилась та.

— Разбудить можем…

— Кого еще разбудить?

— Вот разбудишь — так узнаешь, кого. Да только уж поздно будет. Ожог-то на щеке у дядьки Макара до сих по, поди, не сошел.

— А, — догадалась Виринка. — Так ты про перелесника говоришь? Я про него тоже помню, да ведь он только на закате вылетает, а зараз едва-едва за полдень перевалило.

— А коли мы к закату домой не поспеем? — тревожилась Леська. — Вдруг заплутаем, или еще что случится? Он зараз, может, притаился где неподалеку и слушает, о чем мы тут гутарим. Послушай, Вирысю, — вдруг понизила она голос. — А что, если это он снежный ком на нас уронил?

— Ну… Скажешь тоже! — отмахнулась Виринка, однако подружка заметила, что и ее встревожила эта мысль.

Тем временем Леська как будто вспомнила что-то еще:

— А ты знаешь, Вирысю, отчего он в дядьку Макара тогда плюнул?

— Ну?

— Потому что дядька Макар, заплутав тогда, костер запалил да и уснул над ним, а как проснулся, так сразу и выругался: «Сгинь, пропади, нечистая сила!»

И тут, испугавшись, что тоже молвила лишнее, девчонка сложила у рта ладони и звонко крикнула в сосновую высь:

— Не серчай, огненный, это не я сказала! Это шляхтянка одна любомирская!

Виринка тихонько прыснула в рукав:

— Вот хай теперь полетит к любомирцам, хай поищет — может, кого и найдет!

К слову сказать, девчонки потому только и позволили себе так расшалиться, что обе про себя понимали, что перелесника бояться не стоит: среди прочей другой лесной нежити диво это совсем не опасное, хотя напугать порой и может. Это, в сущности, добрый дух, охранитель лесного огня, берегущий лес от пожаров. К людям тоже не злобен, вполне миролюбив, хотя порой и проказлив, но трусливых и жадных не любит, да еще тех, кто забывает костры гасить. С виду перелесник — очень красивый юноша с буйными огненными кудрями, что вьются по ветру, будто языки пламени, и лицом ослепительной белизны. Однако в таком обличье его видят редко — разве что, озорства ради, заберется в хату какой-нибудь тоскующей вдовушки. Чаще в лесу его видят в образе тоненькой золотой змейки, что вьется, струится между ветвями, или яркой танцующей искорки. Кружит, порхает кругом тебя такая искорка, манит, ведет за собой… Беглые дворовые, которых длымчане прятали у себя, случалось, рассказывали, как их, заплутавших в лесу, выводила к жилым местам такая вот искорка.

И все же Леська опасалась теперь продолжения разговора, который считала небезопасным, и решила заговорить о другом.

— Знаешь, Вирысю, пошла я нынче по воду и повстречала там нашу Владку. Лицом совсем белая, ни кровинки в нем, а глаза красные — наплакалась, горемычная. Стала она воду брать, а руки совсем не держат, чуть ведро не выронила, воды кругом наплескала… Я у нее и спрашиваю: что, мол, случилось? Али обидели в чужой хате? А она в ответ едва шепчет: «Жизни моей больше нет, Лесю! Заела вконец…»

— Кто заел? — не поняла Виринка. — Свекровь?

— А то кто ж? проходу не дает: то печь худо вымела, то дверью не так хлопнула, то крынку не туда поставила, да и вообще руки у ней не из того места растут, за что ни возьмется — ничего не умеет. А жадна-то до чего та Авгинья! За столом глаз с нее не спускает: все подсчитывает, сколько та съела. Щепы на лучину — и то жалеет! Хоть бы ей та щепа поперек глотки стала, прости меня Боже… Владка, ты думаешь, с чего нынче плакала? Да просто обида ее взяла! Свекровь ее вчера посадила перья щипать едва не до рассвета, а нынче подняла еще до петухов. Да как подняла: шепотом да легким тычком, чтобы Степана не разбудить. Как же, Степан-то ей сын родной, пусть отсыпается, а невестку не затем в дом брали, чтобы лавки пролеживала…

— Да, наплачется теперь девка, — протянула Виринка. — Ты на Зосю-то глянь, до чего они ее довели. А какая была!

Зосю, старшую Авгиньину невестку, взяли из другой деревни. Леська знала ее и раньше: Зося приходила иногда в Длымь на гулянки. Была она, может быть, и не первая на весь повет красавица, зато миловидная, живая и ласковая. А как самозабвенно она плясала, как звонко смеялась! И таким ключом била из нее молодая жаркая радость, что никогда не оставалась она без внимания. Хлопцы охотно за ней ухаживали; улыбались, глядя на нее, старики, и для всех находила она доброе приветное слово.

Теперь, пожалуй, одна только эта приветливость и осталась от прежней Зоси. Притихла она, пригорюнилась, угас в ней некогда яркий огонь девичьей радости. Первые дни после свадьбы у нее и вовсе не просыхали очи от слез — так круто пришлось ей после вольготного девичьего житья. Мало-помалу она привыкла, обтерпелась, вошла в колею, но так с тех пор и осталась тихой, неприметной, немногословной.

Ей было, пожалуй, еще тяжелее, чем теперь Владке, ибо пришла она в дом первой, и некому было ее пожалеть, не с кем было поплакаться на горькую бабью долю. Владке она теперь, наверное, будет подругой, хоть и живут они на разных дворах.

— Леська, ты погляди, какая валежина здоровая из-под снега торчит! — вдруг закричала Виринка. — Чур, моя!

— Добре, пускай будет твоя, — миролюбиво согласилась Леська. — Мы много еще наберем. Да и тут — погляди, еще сколько…

Подружки быстро накололи и увязали сушняк; помогая друг другу, взгромоздили его на салазки.

— Ну, хватит покамест, — Виринка хлопнула большими, не по росту, рукавицами, любуясь плотными тугими вязанками, уложенными на санях. — Потом еще сюда вернемся.