Джин Вулф - Коготь миротворца

– Но ведь и я тоже. Мы могли бы искать его вместе и (помогать друг другу.

Он растерялся и долго молчал. Мое лицо, казалось, ощущало тяжесть его унылого взгляда, а я думал в своем (невежестве, как ужасно было бы, если бы Балдандерсу достало воли и энергии разозлиться. Наконец, он сказал:

– А ты был вместе с нами, когда мы уходили из города?

– Конечно. Доркас, Иолента и я – мы все были с гобой.

Он опять заколебался.

– Значит, мы нашли тебя там?

– Да, разве ты не помнишь?

Он тяжело покачал головой, и я заметил, что в его зубных черных волосах пробивается седина.

– Однажды я проснулся утром и увидел тебя. Я тогда был занят своими мыслями. А потом ты ушел.

– Да, потому что обстоятельства изменились, но мы назначили место встречи. – При воспоминании о том, это я тогда вовсе не собирался сдерживать свое обещание, я ощутил нечто вроде угрызений совести.

– Вот мы и встретились, – вяло проговорил Балдандерс и, видя, что я не удовлетворен таким ответом, прибавил:

– Здесь для меня нет ничего стоящего, кроме доктора Талоса.

– Твоя преданность достойна всяческих похвал, но ты должен был помнить: он сам хотел, чтобы я был с ним, так же как и ты. – Я почувствовал, что не могу сердиться на этого добродушного, туповатого гиганта.

– Мы насобираем денег на юге, построим дом и будем жить, как прежде.

– Мы на севере. Но это не важно. Все правильно. Ведь ваш дом разрушили?

– Сожгли. – Я почти видел языки пламени, вдруг отразившиеся в его глазах. – Жаль, если ты пришел только за тем, чтобы обидеть меня. Я так давно не думаю ни о чем, кроме убежища и работы.

Я оставил его, а сам отправился проверять имущество нашей труппы. Правда, нельзя сказать, чтобы в том была особая необходимость или что я был бы способен обнаружить какую-нибудь недостачу, кроме самой вопиющей. Вокруг Иоленты уже собралась толпа, но доктор Талое отослал Иоленту в шатер и разогнал народ. Спустя мгновение до меня из палатки донесся смачный удар трости по пышной плоти, потом оттуда появился доктор, ухмыляющийся, но все еще разгневанный.

– Она не виновата, – заметил я. – Вы же знаете, что все дело в ее внешности.

– Ее внешность слишком вызывающа. Куда как слишком. Знаешь, что мне в тебе особенно нравится, сьер Северьян? То, что ты предпочел Доркас. Кстати, где она? Ты ее уже видел?

– Предупреждаю, доктор. Не вздумайте тронуть ее хотя бы пальцем.

– Да что ты, мне это и в голову не придет. Я просто боюсь, как бы она не заблудилась.

Его искреннее возмущение убедило меня.

– Мы едва успели немного поговорить. Она пошла за водой.

– Какая отважная, – бросил он и, заметив, что я удивился, прибавил:

– Доркас боится воды. Ты не мог этого не заметить. Она вовсе не неряха, но всегда выбирает для купания самое мелкое место, где вода от силы по колено, а когда нам случается проходить по мосту, она обычно держится за Иоленту и дрожит от страха.

В это время вернулась Доркас, поэтому, даже если доктор и говорил что-то еще, я его не слышал. Утром, при встрече, мы только улыбались и робко касались друг друга руками. Теперь она поставила на землю свою ношу и устремила на меня пламенный взгляд.

– Я так скучала по тебе, – прозвучал ее голос. – И чувствовала себя совсем одинокой.

Я рассмеялся при мысли, что кто-то мог по мне скучать, и приподнял край плаща.

– Неужели ты скучала вот по этому?

– Ты говоришь о Смерти? Нет, я скучала по тебе. – Она завладела краем плаща и потянула меня за собой к веренице тополей, образующей одну из стен Зеленой Комнаты. – Я нашла скамейку – там, где грядки с травами. Пойдем со мной. Они уже так давно обходились без тебя, что потерпят еще немного. А Иолента, когда выйдет, сама найдет воду. Это для нее.

Как только мы вышли за пределы поляны, где жонглеры бросали в воздух свои ножи, а акробаты – своих детей, нас окутала тишина садов. Сады Обители Абсолюта – наверное, самый большой участок земли, возделанный единственно с целью созидания красоты, не считая, разумеется, тех диких мест – садов Творца, – которые культивируются садовниками, невидимыми человеческому глазу. Живые изгороди смыкались, оставляя между собой узкие проходы. Мы вошли в рощу благоухающих деревьев, чьи белые цветы навеяли на меня грустные воспоминания о сливовой роще, в которую затащили нас с Ионой преторианцы, хотя те плодовые сажались только для красоты, а эти, похоже, для того, чтобы собирать урожай. Доркас сорвала густую кисть и воткнула ее в свои волосы цвета бледного золота.

За фруктовым садом начинался огород, такой старый, что о нем, наверное, все позабыли, кроме тех, кто за ним ухаживал. Каменная скамья когда-то была украшена резьбой в виде человеческих лиц, но их черты стерлись и стали почти неразличимыми. Там было только несколько клумб с самыми простенькими цветами, а все остальное пространство занимали грядки с благоухающими пряными травами: розмарином, мятой, базиликом, рутой, ангеликой. После бессчетных лет неустанного труда местная почва стала темной, как шоколад.

Был там еще и ручеек, из которого Доркас, несомненно, и набирала воду. Некогда вода поступала в фонтан, но теперь от последнего остались лишь несколько струй, бьющих со дна мелкого бассейна. Вода переливалась через край и по каменным желобам стекала к фруктовым деревьям. Мы опустились на жесткое сиденье. Я прислонил меч к спинке скамьи, и Доркас тут же взяла меня за руку.

– Я боюсь, Северьян, – начала она. – Мне снятся такие ужасные сны.

– С тех пор как я уехал?

– Все время.

– Когда мы вместе спали в поле, ты сказала, что видела хороший сон. Он был очень подробным и похожим на явь.

– Если тот сон и был хорошим, то теперь я не могу его вспомнить.

Я уже обратил внимание на то, что она старательно отводит взгляд от воды, струившейся меж развалин фонтана.

– Каждую ночь мне снится, будто я иду по улице, на которой множество лавок. Я счастлива или, по крайней мере, довольна. У меня с собой много денег и список вещей, которые нужно купить. Я снова и снова повторяю его про себя и прикидываю, в какой части города смогу купить то или иное, самого лучшего качества и по самой невысокой цене.

Но вот я захожу то в одну лавку, то в другую и постепенно начинаю понимать, что все меня ненавидят и презирают; и это потому, что они думают, будто я нечистый дух, принявший обличие женщины. Наконец, я попадаю в крошечную лавчонку. Ее хозяева – старик со старухой. Старуха плетет кружево, а он раскладывает его передо мной на прилавке. Мне слышно, как где-то позади меня трутся одна о другую нитки.

Я спросил:

– Что же ты собираешься купить?

– Крошечные платьица. – Доркас развела на полпяди узкие белые ладони. – Может, для куклы. Особенно хорошо я запомнила рубашечки из тонкой шерсти. В конце концов, я выбираю одну из них и протягиваю старику деньги. А это вовсе не деньги, а ком грязи. У нее тряслись плечи, и я обнял ее.