Екатерина Лесина - Наират-2. Жизнь решает все

— Завоет ветер, бурю призовет, — стонал бледноликий, с длинными патлами бродяга, то и дело встряхивая палку, с прибитыми к ней бубенцами. — И погонит она волны, одна другой огромьше. И полетят они на стены Ханмийские, беду с собою неся. Разлетится первая о камень, разобьется другая, о щиты вахтаг кагановых, а третья переметнется да пойдет по улицам гулять, понесет рыбу прям в когти скопьи!

Топот городской стражи заставил бродягу заткнуться и, сунув палку за пазуху, нырнуть в ближайший переулочек. А за стражей, вяло покачиваясь с боку на бок, шли големы, волокли связки широких досок, ровные, ошкуренные комлики, резные столбики и каменные плиты, которым предстояло лечь на площади перед хан-бурсой. И погонщики в красных колпаках торопились, кричали да ругались на нерасторопный, мешающийся на дороге люд.

Пустели улочки. Кто знает, может именно вдоль этого кривого дома пройдут пешие вахатнгары и пронесутся конные. Здесь-то тесно, а там, в Высоком городе всяк попросторнее: будет, где развернуться злому табуну.

— Дай монетку, я тебе судьбу расскажу, — вцепилась в руку чумазая девица, расправила ладонь, носом едва в нее не уткнувшись, затараторила: — А быть тебе, господин, богатым, а быть тебе здоровым, а быть…

Пояс чуть дернуло, и Бельт едва-едва успел перехватить кошель за хвосты завязок. Получил наточенной монеткой по пальцам, но не выпустил. Не глядя сунул кулаком, попал.

— Вон пошла! — рявкнул на девку, а та, ощерившись желтыми зубами, плюнула в лицо.

— Сдохнуть тебе! Скоро сдохнуть. Я вижу, я знаю, я всю правду скажу. Туточки, на улицах ляжешь, кровь к крови, дрянь к дряни! Мертвяк!

Это ее глупое, бессмысленное — не верил Бельт уличным потаскухам, что за медяк берутся судьбу говорить — заставило таки ускорить шаг, вырваться из толпы и разноголосицы, добраться, наконец, до лавки Кошкодава.

— Долгою же была прогулка, — Кошкодав согнал со стола бусого зверя с драным ухом. — Я уже, признаться, заволновался даже. В городе неспокойно.

— Неспокойно, — согласился Бельт, проходя за ширму, которая отделяла торговую половину лавки от внутренней, где начинались комнатушки-кладовые для хранения товара и крохотная лаборатория, в которой Кошкодав сушил травы и готовил мази. Тут же была лестница на второй этаж. — Говорят всякое.

— Ну, что говорят, так это завсегда. Хуже, когда дурные разговоры в дело переходят.

Алхимик шел по пятам, едва не наступая на пятки. Приглядывает. Человек он совсем не сторонний, вопрос только, к кому побежит с докладом — к Жорнику с его шоблой или к светлейшему Ирджину, а через него Кырыму?

— Ханма, она беспокойная, — продолжал на ходу Кошкодав. — В ней, что в моей лавке, одной опрокинутой свечи хватит, чтоб полыхнуло. И кошки беспокоятся.

Черный, уже забравшийся на ступеньки лестницы, обеспокоенным не выглядел. Он сосредоточенно покусывал когти да хитро поглядывал на людей.

— Это ложь, что первыми бегут крысы. Куда им от людей-то? А вот кошки — дело иное. Кошки, они тонко мир чуют.

— Чего тебе надо? — не выдержал Бельт, хватаясь за отворот стеганного халата. — Чего ты за мною ходишь? Если интересно, прямо спроси, а не…

Кошкодав лишь носом повел и, ласково похлопав Бельта по плечу, сказал:

— Лампу возьми, темно там. А дружок твой весь извелся. И вроде сидит как жердь проглотил, но… Вижу, что изнервничался. Ты успокой его, ладно? И назад спускайся, разговора есть. Да не смотри ты так, передать тебе кое-чего просили.

— Очередную отпанаханную башку? — халат Бельт все ж отпустил, не стоило злиться на Кошкодава, не делал он дурного. Во всяком случае пока.

— Нет. Другое. Там тебе объяснить кое-что просили. Но ты ступай, ступай. Я подожду.

В комнатушке, запертой снаружи на засов и замок, стоял крепкий винный дух. Свет единственной лампы, поставленной в железный таз, не выбирался за его пределы, а плотно закрытые ставни надежно хранили от скудного внешнего света.

Даже ночному Оку не пристало глядеть на того, кто обитал в комнатушке.

— Сука ты, камчар, — сказал Орин печально и глотнул из глиняной кружки. Пил он тихо, не отфыркиваясь и не плюясь, как прежде; светлое вино не лилось на рубаху и кемзал. Только одна капля повисла на серебряной серьге, но и ту Орин ухватил ловкими, вовсе не хмельными пальцами.

— Не упейся, опять блевать будешь.

Бельт подошел к окну, отомкнул замок и, выбив клин, распахнул ставни. Свежий воздух ворвался в комнату, столкнул со стола обрезки тканей, дал жизни слабому огоньку и холодка Орину.

— Не боишься, что сбегу?

— Не сбежишь.

— Правильно. Я-то не сбегу, а ты, Бельт?

Не ответил, сделал вид, что со ставнями завозился. А они на втором окне и вправду чуть разбухли, просели, пришлось надавить.

— Бельтик, Бельтик, некуда нам бежать. И незачем. Скоро все под нами бегать будут… А я ведь все помню. Я — благодарный, за все отплачу. Чего ты хочешь?

— Чтоб ты лег и проспался.

Бельт отобрал кружку, в которой уже почти ничего и не осталось, и подтолкнул Орина к кровати. Пьяный. Хоть и глядится почти трезвым, почти нормальным. Но вблизи видны и хмельные глаза, и дикий норов, который, вином разбуженный, может показаться наружу.

— Давай. Ложись.

— Лягу, — послушно ответил он. — Я теперь хороший. Я теперь всех слушаюсь. Все вокруг умные. Урлак умный. Ирджин умный. Ты умный. Один я дурак. Только знаешь что?

Орин схватил за шею, заставляя нагнуться, и зашептал на ухо.

— Вы-то умные, а на трон я сяду! И что тогда? А?!

— Доживи сначала.

— Доживу. Сколько уже жил, и тут буду жить. Я ж везучий. Везучий, слышишь?! А что это значит? Значит, все выйдет, как хочу.

Наконец, он плюхнулся на лежанку, заерзал, застонал и снова сел, мотнув головой. Отрастающие волосы закрыли лицо.

— Я тебя ханмэ сделаю. Или даже посажным. Будешь в замке жить, на золоте жрать, на серебро срать. Не думал, небось, что оно так повернется, когда меня спасал? А того хрена, из-за которого я по лесам бегал, я… — Орина вытошнило. — Д-думаешь, убью? Нет. Я его прикажу во дворец привезти. Только сначала глаза выколоть и язык отрезать. А так пусть живет с-себе. Шутом… Говоришь, кишками он мается? Так пусть жрет сухари с солью и перцем! Будет корчами меня веселить, сука!

Пьяный бред без капли здравого смысла. Что толку думать, как оно будет?

— Майне прикажу привезти! Я ж ее люблю, — Орин вытер рукавом остатки блевотины с подбородка. — Гадюка она, но люблю…Ты ж понимаешь. Она, правда, думает, что каганари станет, только вот хрена. А знаешь, почему?

На постель запрыгнула давешняя беременная кошка, которая всего за один день, казалось, раздулась в несколько раз. Безо всякой боязни она забралась Орину на колени, мяукнула, вроде как укоризненно, и потерлась боком и брюхом о грязную рубаху.