Инна Живетьева - Черные пески

Утренний рынок, куда торопятся за свежей битой птицей и парным молоком. Ты слышал разговоры, так что волнует город сегодня? Или тебя больше занимал аромат горячих пирожков с требухой и острый чесночный колбасный дух? Неважно, что с самого начала испытания ты ничего не ел. Вспоминай. Так что волнует?..

Вот два текста. Один писан давно, другой лишь подделка под стиль того летописца. Какой из них – настоящий? Время идет, шуршит песок в стеклянной колбе.

Огонь свечи скользит по груди, вычерчивая узоры, то остановится – и тогда очень хочется закричать, то двинется дальше. Во рту солоно от крови, так закусил губу. Боль остается, даже когда свечу ставят на стол и кладут рядом с ней лист бумаги.

– Пиши. Что видел, что слышал, что чувствовал.

Карта расправляет потертые крылья. С ладони Хранителя падает кубик, катится и останавливается в ваддарских горах. На грани кубика высечен знак «торговля».

– Более двух столетий тут добывают самоцветы, но только при правлении короля Альдана их стали вывозить…

Грань «солнце» достается побережью Вольного союза. Митька помнит про теплое течение, что гонит к берегам Нельпа-покровитель, про весенние штормы, про затяжные осенние дожди. На кубике еще четыре знака: «война», «колосок», «зверь», «корона. Хранитель будет бросать его на карту до тех пор, пока не выпадут все, и не важно, если какие-то будут повторяться и повторяться. Рассказывай. Подробно, неторопливо, аккуратно подбирая слова.

Запоминай. Даже если стоишь на площадке высокой башни и кружится тяжелая с недосыпа голова. Кажется, что непослушное тело обволакивает течением, качает на волнах. Хочется закрыть глаза, раскинуть руки – и пусть несет… Митька тряхнул головой, отгоняя сон. Не помогал даже ледяной ветер, превращаясь на грани сна и яви в то самое течение, что укачивало княжича.

– Повтори. – Голос заставил вздрогнуть, прорвал на мгновение пелену перед глазами. Митька ясно увидел сидящего в кресле Хранителя. Курам кутался в плащ, укрываясь от ветра за каменным выступом.

Мысли, до этого похожие на снулых рыб, заметались. Митька подумал, что скоро они всплывут кверху брюхом.

– И осень наступила в Саду Матери-заступницы, как и положено для земных дерев, чтобы дали они плоды свои, – шевельнул Митька губами. Собственный голос показался тусклым, как чешуя давно выловленной рыбы. Опять рыбы! Нельзя думать про воду, это Митька знает еще с Черных песков. Но как же хочется пить. Когда ему давали воды? Уже и не вспомнить. Княжич испугался: а вдруг Курам спросит об этом?

Монотонный голос Хранителя похож на редкий дождь, что стучит по крыше беседки. Пахнет дымом – служанка принесла самовар. Свежая выпечка поблескивает лакированными сахарными боками, дразнит ароматом. Мама придирчиво пробует доставленное из усадьбы варенье. Митькино любимое – из крупного полосатого крыжовника, внутри каждой ягоды притаился кусочек ореха.

– Повтори!

Обрывки видений закружились вялыми осенними бабочками. Княжич с ужасом понял, что не слышал ни слова. Курам утверждает, что человек ничего не забывает. Но память пуста. Только стук дождя и вкус варенья, Митька облизнул пересохшие губы.

В глазах Хранителя – разочарование. Княжича как толкнуло изнутри:

– Чудо уместно лишь там, где течение обыденности замедляет свой ход или же закручивается водоворотом.

Алый закат слепил. Окна в зале для приемов высокие, и лишь наполовину стена Корслунг-хэла закрывает небо. Мужчины в плащах с вытканными корслунгами и змеями смотрели, как Хранитель Курам повязывает на руку мальчишке-чужеземцу нитку с тремя бусинами.

Митьке кажется, что это происходит не с ним. Не он – босой, в мятой рубашке и грязных штанах стоит перед столькими знатными людьми Роддара.

– Сюда. – Курам ухватил за плечо, и, провожаемые взглядами, они прошли к узкой запертой двери. На темном дереве извивалась громадная железная змея, замок прятался у нее в пасти. Ключ владетель вытянул из-под рубашки.

Узкий коридор уводил к центру Корслунг-хэла. Его перегораживали двери, охраняемые железными змеями. Все ключи для них Хранитель берег на груди. Митька думал, что они спускаются под землю, и потому удивился, когда из-за следующей двери показался свет. Вышли в крохотный дворик, со всех сторон окруженный стенами, такими высокими, что, казалось, они внутри башни. Во дворе стояла часовенка, сложенная из грубо обтесанных каменных глыб.

– По преданию, когда возле Рагнера начали строить Корслунг-хэл, то перенесли сюда прах покровителя Родмира и над его могилой поставили часовню, – сказал Хранитель.

– А на самом деле?

– На самом деле как таковой могилы Родмира нет. Дом Дарека и Миры сожгли, опознать никого не удалось. Все кости похоронили вместе. Но то, что сюда привезли землю, – правда.

– Но почему – здесь? – Митька показал на высокие стены.

– Потому что сюда вольны прийти лишь трех в случаях: владетель, перед тем как впервые выйти к своему народу, Хранитель, дабы испросить благословения, и летописец по окончании посвящения.

В часовне было темно, Курам зажег лампаду только у одной иконы. Покровитель Родмир на ней казался строгим и серьезным. Это был чужой покровитель, и Митька не ждал от него никакого знака и потому спокойно встал там, где велел Хранитель. Земляной пол часовни холодил пятки. «Могильный холод», – усмехнулся про себя княжич, вспомнив о захоронении. Шутка была дурацкой и даже кощунственной. Митьку раздражала и эта часовня, и торжественное молчание Курама. Эй, покровитель Родмир, твоему желанию угождают, желая смочить карахар в крови илларского короля!

Дернулся огонек в лампаде, покровитель на иконе взглянул княжича с укором и покачал головой. Нет, не на иконе – молодой парень в военном кафтане, с мечом в простых ножнах, отделился от стены и неслышно подошел к гостям. Сердито посмотрел на Хранителя, разве что пальцем не погрозил. Потянул меч, но, не достав его и наполовину, резко вдвинул в ножны. Произнес что-то беззвучно, лишь по движению губ угадывалось: «Не смей!» Лицо владетеля стало мучнисто-бледным, на лбу выступила испарина.

Парень – да какой парень, Родмир, покровитель Роддара! – протянул к лицу княжича руку. Митька почувствовал легкое движение воздуха, но не уловил человеческого тепла. Родмир с силой провел по щеке заложника. Кольнуло холодом, заставив на мгновение прикрыть глаза.

Лицо на иконе было все таким же строгим и бесстрастным. Шепотом молился Хранитель.

Митька тронул щеку, не поверил, судорожно ощупал.