Тамара Воронина - Надежда мира

Женя прикусила язык. В прямом смысле: просунула между передними зубами и посильнее их сжала, чтобы не сказать, что такого рода нежности, какими одаривает Риэля тан Хайлан, тоже закаливанию души не способствует. Вместо этого она кивнула:

– Не оставлю, тан. У меня не было друга лучше Риэля.

Он обрадовался. То есть ликовать и скакать по комнате не стал, но засияли глаза и лицо стало таким… удовлетворенным. А ведь он действительно к Риэлю привязан. Действительно за него беспокоится. И если бы не опасался, что жить в клетке, пусть и золотой, королек не сумеет, обязательно окружил бы его комфортом, заботой и лаской, нимало не волнуясь, что Риэлю этого не надо.

В этой гостинице они провели еще два дня. Риэля Женя больше не видела. Он не выходил из спальни, а Женя боялась даже гулять под окнами, и уж тем более поднимать к ним глаза. Каждое утро тан Хайлан завтракал с ней, разговаривая не только о Риэле, как собирался. Понравилось ему, что Женя не трепещет и позволяет себе с ним не соглашаться. Правда, она это делала крайне осторожно, казалось почему-то, что серьезного противоречия он терпеть не станет, и как это скажется на Риэле, неизвестно. Он вроде не выходил из себя, но Женя помнила равнодушие, с которым он пообещал наказать своих ретивых людей, и ужас, с которым они это обещание восприняли. Они, кстати сказать, были живы и на вид целы, однако подавлены страшно, глаз не поднимали и Жене начинали кланяться за версту. Они так обнаглели, потому что Риэль не жаловался. Он воспринимал эти ежеквартальные встречи как кару за свое предательство, и добавлял до кучи унизительные реплики, пинки и шуточки. И как его разубедить? Разве жертва – это предательство?

Арисса все время крутилась поблизости, в душу к Жене не лезла, говорила больше о Хайлане, которого знала буквально всю жизнь, с того самого момента, когда он впервые заорал, потому что именно в этот момент юная служанка внесла в комнату роженицы таз с теплой ароматической водой. Сначала она была на подхвате у кормилицы, стирала пеленки, варила жиденькую кашку, когда кормилица решила, что мальчика надо приучать к серьезной пище, протирала овощи и мясо, так что Хайлан привык к ней. Да что там, мать родную он видел два раза в декаду, а кормилицу да няньку постоянно. Потом кормилица заболела, но Хайлан в молоке тогда уже не нуждался, и все заботы о нем легли на плечи Ариссы. Она не выходила замуж, хотя и не отказывала себе в мелких радостях, но мысли о детях у нее даже не возникало, потому что смыслом ее жизни стал Хайлан. И, судя по всему, он это ценил. Он не вспоминал родителей, почти не общался с замужней сестрой, но никогда не расставался с Ариссой, хотя в ее услужении давно не нуждался, но любил с ней почаевничать, делился своими мыслями, рассказывал о событиях. В любую долгую поездку, деловую или развлекательную, брал ее с собой, и только ради нее ездил в карете: она не умела ездить верхом. Арисса знала, что он ее любит, и сама любила его больше жизни. Она была уверена, что совершенно счастлива: вот какого славного мальчика вырастила.

У Жени на этот счет были сомнения, однако она помалкивала и только кивала. К тому же всякой матери (а Арисса была ему матерью куда больше, чем дама, которая произвела его на свет) ее чадушко кажется лучшим в мире.

В последний день она завтракала в одиночестве, если не считать старушки, и это ее тревожило, хотя Арисса и уверяла, что ничего не случилось, просто скорее всего сегодня они отправятся по своим путям, а Хайлан наконец-то вернется домой. Так оно и вышло. Впервые за несколько дней Женя увидела Риэля… если, конечно, не считать ее невольного подглядывания. Он выглядел усталым, но это бы еще ничего. Его лицо как-то враз перестало было красивым, превратившись в посмертную маску. Он ухитрялся ни на кого не смотреть: ни на Хайлана, ни на Женю, а уж остальные в лице Ариссы словно и вовсе не существовали. Вокруг тусклых серых глаз лежали тени, едва заметно подергивалось веко… Вот так нежность… У него была разбита губа, и не сегодня, отека уже не было, ссадина схватилась корочкой. Женя поспешно уставилась в пол, чтоб не выдать свою ярость. Ничего унизительного в сдержанности нет, ББ она тоже не демонстрировала неудовольствие, памятуя, кто раздает конвертики разной толщины.

Тан Хайлан объявил, что у него спешно образовались дела в столице, а менестрели могут быть свободны. Он, тан Хайлан, весьма рад, что провел эти восхитительные дни и не менее восхитительные ночи с такой очаровательной парой, он выражает надежду, что в следующий раз (лицо Риэля на миг исказилось) все будет так же замечательно, что милая девушка Женя сохранит о нем столь же теплые воспоминания и что они непременно увидятся еще, потому что часы, проведенные с ней, невозможно ни с чем сравнить. И тому подобное в издевательски-витиеватом стиле. Владимира Ильича сотоварищи на тебя нет. А лучше Ли Харви Освальда.

Женя торопливо собрала вещи, уже вытащенные заботливой Ариссой из шкафа, молниеносно переоделась: мести дороги юбками ей совершенно не хотелось – и вскинула на плечи рюкзачок. Арисса сунула ей в руку корзинку, тан Хайлан поцеловал ее в щеку, а Риэля – в губы и простился.

Риэль молчал, шел вперед с какой-то неуклонностью, размеренно, но в таком темпе, что Женя едва за ним поспевала, почти бежала, стараясь не отставать, и только одна мысль крутилась в голове: что же он чувствует сейчас и не лучше ли для него было привычное одиночество, он бы благополучно грыз себя изнутри, и ни с кем бы не нужно было делиться болью унижения… Как бы ему втолковать, что и с ней – не нужно, сиди себе и молчи, ничего не рассказывай, ничего не объясняй, с друзьями и молчать можно… Женя давилась слезами и кляла себя за неуместную слабость: она-то с чего реветь собралась, ее никто и никак не обижал, наоборот, комплименты говорили и ручки целовали…

В конце концов она споткнулась и растянулась во весь рост, корзинка откатилась далеко в сторону, хорошо хоть, закрыта была. Женя пробороздила носом толстый слой пыли на дороге и звучно чихнула. Риэль, не заметивший ее падения, услышал странный звук, оглянулся, увидел, как она ворочается, стараясь встать, а почему-то не получалось, кинулся к ней, поднял и вдруг сильно прижал к себе, ей даже больно стало.

– Извини, – тихо сказал он. – Я просто сам не свой. Ушиблась?

– Нет, – ответила Женя ему в плечо. – Я понимаю, не обращай на меня внимания. Я даже коленки не разбила, даже руки не ободрала, тут столько пыли, что даже падать мягко…

Он поцеловал ее куда-то в волосы, потерся о них щекой.

– Я не могу не обращать на тебя внимания, Женя. И, главное, не хочу. Извини, я не подумал, что выше тебя и шаги у меня больше.