Карина Демина - Семь минут до весны (СИ)

— Ийлэ, послушай, — Райдо переложил его в корзину и сунул бутылочку с козьим молоком. Отродье пило жадно, наверное, тоже не верило пока, что голод не грозит.

Интересно, будь у нее возможность, она бы прятала молоко?

— Это уже не смешно… точнее, я неправильно выразился, за мной есть такое, выражаться неправильно, и вообще я в словесах хреново разбираюсь. И душевной тонкости от меня не дождешься, потому и… прекрати… она-то ни в чем не виновата…

— Я не виню.

— Винишь, — Райдо держал бутылочку двумя пальцами, и пальцы эти казались огромными, или напротив, бутылочка крохотной. — Ты же на нее лишний раз взглянуть боишься…

— Нет.

Вот сейчас Ийлэ на отродье смотрит.

Круглое личико… глаза серые… у альвов не бывает серых глаз… и родинок… Ийлэ пробовала их стереть, но родинки не стирались, напротив, становились темнее, ярче.

Брови эти… слишком светлые. И волосы тоже светлые, с каждым днем светлее становятся. Полупрозрачные коготки на полупрозрачных же пальцах, которые обняли бутылочку. Отродье уже почти насытилось, но пьет, вздыхая и причмокивая.

Почти уснуло.

И почти поверило, что теперь в ее жизни всегда будет, что эта корзина с толстым пледом, что бутылка с молоком… Райдо…

— Винишь, но все равно любишь, — со странным удовлетворением в голосе произнес пес.

— Нет.

— Да… иначе почему ты осталась тогда? И позже?

Неприятный разговор.

Не тот, который должен быть у камина, когда за окном почти уже метель и сумерки, свинцово-лиловые, тяжелые, с бледным пятном луны, которая заглядывает в окна. Подсматривает?

— Он ведь прав был, наш добрый доктор… она умирала… и сама не выжила бы… молоко, тепло… льняное семя… это все хорошо, но недостаточно. А вот твоей силы… если ты ее не любила, то почему позволила жить?

— Чего тебе надо?

— Многого, — он высвободил бутылочку из вялых рук и корзину качнул. — Мне надо, чтобы ты перестала прятаться… и чтобы у нее появилось имя… чтобы она росла, а ты жила… быть может, вновь научилась улыбаться… мне кажется, раньше ты легко улыбалась и улыбка тебе шла… мне надо, чтобы ненависть ушла…

— Многого, — согласилась Ийлэ.

Смешной.

Ненависть не способна уйти. Не сама по себе… и наверное, Ийлэ могла бы рассказать.

…о том, как пряталась. О боли. О крови. О страхе — она все-таки умирала, и лес, который до того делился силой щедро, вдруг отступил, замер, ожидая, когда Ийлэ умрет. Лес готов был принять ее тело, опутать корнями, укрыть полями зеленых мхов.

Рассказала бы о слезах.

И растерянности.

Красном грязном комке, с которым она оказалась связана толстой веревкой пуповины, и о том, до чего мерзко ей было прикасаться к этой пуповине… и к комку…

— Я… я подумаю, — ответила Ийлэ, отворачиваясь.

В конце концов, у нее есть еще время.

До весны.

— Подумай, — Райдо встал. — И еще… тут Нат передать просил, а все как-то случая подходящего не было… но вот… держи.

Тонкая цепочка и подвеска-капелька, черная жемчужина, мелкие алмазы, граненые квадратом.

— Это ведь твое, верно?

Ийлэ кивнула.

Ее.

Она знает каждый камень, и что на третьем — крохотная трещина, которую разглядеть можно лишь в отцовскую лупу… и трещину он эту сам показал… и пообещал камень заменить, но Ийлэ не разрешила. А на пятом лапки зажаты были плохо, и отец дожимал, а Ийлэ сидела рядом, глядя за тем, как он работает. Было в этом что-то завораживающее…

…и жемчужину она выбирала сама.

В коробке была сотня их, крупных, идеальной формы, но разного оттенка… белые, бледно-голубые и розовые, насыщенного оттенка… желтоватые, словно вылепленные из масла… еще вот лиловые, гиацинтовые… вся палитра, в которой эта, темная, почти черная, выделялась.

Теплая.

И тогда была теплой, пусть и тепло это было собственным, Ийлэ, а нынешнее — пса. Он носил подвеску в кармане своей дурацкой клетчатой рубашки, вот и нагрелась, что она, что металл… папа делал удивительные цепочки, тонкие, но прочные, с рисунком, который переползает со звена на звено.

Лоза и терний.

…по праву…

Он так сказал, а когда Ийлэ попросила объяснить, что это значит, отец отшутился, мол, не стоит хорошенькой девушке забивать голову всякой ерундой. А ведь не ерунда… полустертая лоза и яркий терний… алмазы сияют, словно ничего не произошло. И жемчужина, кажется, стала темнее, чем прежде.

Ложь.

Жемчуг цвет не меняет.

И эта подвеска…

— Она… дорого стоит, — сказала Ийлэ.

— Возможно, — пес смотрел прямо. — Некоторые вещи стоят дорого, а другие и вовсе цены не имеют. Все относительно в этом мире.

— В философию ударился?

Ком в груди растаял.

Откуда он взялся? Зимний. Холодный. Не снег, но старый серый лед, который и под солнцем не тает… ведь не было же, но вот… Ийлэ трогает грудь.

Ничего.

Рубашка. Свитер нелепый, который она носит, пусть бы в доме уже и не холодно… упрямство… мама всегда говорила, что Ийлэ непозволительно упряма. А отец смеялся, дескать, семейная черта…

…и подарил жемчужину.

…сказал:

— Ты в своем праве носить черный…

…еще одна деталь. Сколько их было, потерянных памятью секунд и слов, которые возвращались, причиняя почти физическую боль?

— Ударился, — Райдо коснулся локтя. — Со мной бывает. Ийлэ… можно тебя попросить?

Просить?

Конечно… подвеска-капля, жемчуг и алмазы… подарок из прошлого, вот только подобные подарки бесплатными не бывают.

Ийлэ сжала подвеску в руке, понимая, что расстаться с нею не сможет.

— Что… надо?

— Ничего особенного. Не сбегай с обеда, ладно? Эта дура опять приедет. И я знаю, что ты не хочешь с ней встречаться, но пожалуйста… я с ней в одиночку не справлюсь. От Ната помощи никакой. А ты…

Дура? Он говорит о Мирре… Ийлэ не хочет с Миррой встречаться, но и отказать в просьбе не способна. Пес знает.

Он нарочно.

И не раскаивается ничуть. Стоит, осклабился широко, радостно.

Сволочь.

— Хорошо, — ответила Ийлэ, надеясь, что голос ее звучит ровно.

— Вот и умница…

К счастью, требовать, чтобы Ийлэ переодевалась к обеду, он не стал, то ли знал, что откажется, то ли знал, что переодеваться не во что.

А и плевать.

Мирра как-нибудь переживет…

Переживать Мирра не собиралась.

Она, настроенная весьма решительно, вошла в дом, который уже мысленно полагала своим, и бросила шубку Дайне.