Башня. Новый Ковчег 5 - Евгения Букреева

Ковальков только сердито пожал бы плечами, буркнул бы под нос что-то типа «бес попутал», уходя от прямого ответа. Потому что в двух словах всего не расскажешь, а долго объяснять Егор Саныч не любил.

Когда в разбитом и почти неузнаваемом лице лежащего без сознания на каталке мальчишки Егор опознал Кирилла Шорохова, едва сумев погасить рвущийся на волю вскрик, он подумал в первую очередь даже не об отце этого оболтуса, с которым его связывали крепкие товарищеские отношения, а о матери — доброй, тихой, неконфликтной женщине. Чем-то Люба Шорохова напоминала ему его Варю, наверно, своим мягким внутренним светом, какой есть далеко не у каждой женщины — тем ласковым, тёплым светом, в который можно укутаться, уткнуться, ощущая себя ребёнком, убаюканным нежными объятиями материнских рук. И, наверно, благодаря Любе, благодаря тем вечерам, что он проводил в доме Шороховых, где его старая, закосневшая душа отогревалась, а острое горе сглаживалось и притуплялось, благодаря всему этому он и жил — не существовал, покорно и безвольно плывя по течению дней и лет, а именно жил, оставаясь и чувствуя себя человеком.

И разве мог он, после всего этого, оставить их сына без помощи? В беде, перед лицом опасности, в двусмысленной ситуации, в которой тот оказался.

Егор Саныч опять незаметно вздохнул. У Кирилла Шорохова дар впутываться в разного рода истории, но эта превзошла всё, что можно было вообразить. Его нашли на заброшенном этаже рядом с тремя трупами, которые бы запросто навесили на парня — кто бы стал в этом разбираться, — и тогда исход один, увы, предсказуемый и страшный исход. И как бы тогда Егор смотрел в глаза Ивану, Любаше? Как? Да он и себе бы в глаза смотреть не смог…

— Степан, — голос Мельникова выдернул Ковалькова из его мыслей. — У меня сейчас мало времени, и вечером тоже есть дела, но я постараюсь освободиться пораньше, мы с мамой будем ждать тебя.

— Дела! — Стёпа вдруг прищурился, отложил пробирку, которую до этого вертел в руке. — Конечно, па… Олег Станиславович, знаем мы ваши дела. Наслышаны уже. Закон собираетесь со своим любимым новым Верховным возвращать. Всех, кто не нужен, тех в расход. Планы поди уже составляете, да? Да иди ты, па… Идите вы со своими делами!

— Стёпа, ты же ничего не знаешь…

— А чего мне знать? Это раньше ты был Мельниковым, людей спасал, а теперь ты ж у нас не Мельников! Ты ж у нас Платов! Тебе теперь твои корни аристократические не позволяют!

Стёпа, позабыв, что до этого только что называл отца на «вы», вкладывая в это «вы» всё презрение и обиду бунтующей юности, теперь сбился на «ты» и бросал в лицо отца обвинения, злые, несправедливые слова, а Мельников молчал, внешне оставаясь спокойным, но Ковальков знал, как нелегко даётся Олегу эту спокойствие.

— Стёпа! — удивительно, но первой не выдержала Гуля, высокая, смуглая девушка — напарница Степана. — Перестань. Как тебе не стыдно так говорить?

Она схватила Стёпку за рукав, инстинктивно, как хватают за руку детей, когда хотят их угомонить.

— Мне стыдно? — Стёпа сбросил её руку со своей, нервно дёрнув плечом. — Это ему должно быть стыдно! За всё, что он сделал ради своего министерского кресла! Ты просто не знаешь!

Степан повернул негодующее лицо к девушке, с шумом выдохнул и опять открыл рот, чтобы продолжить. Но она не дала. На смуглом лице ярко и гневно вспыхнул румянец, большие тёмные глаза сердито блеснули.

— Это твой отец, а ты… ты такие слова… да ещё при посторонних. Я… — она не договорила, отодвинула Стёпку плечом и почти бегом устремилась к двери.

— Гуля, — со Степана разом слетел весь гонор. — Ты куда?

На его вопрос она не ответила, даже не обернулась, лишь у самой двери пробормотала, непонятно кому — Егор Санычу или Мельникову:

— Извините, — и выскочила из процедурной.

После этого Стёпа совсем сдулся, опустил глаза, упрямо уставившись на свои ботинки.

— Мы всё-таки будем ждать тебя сегодня с мамой, — повторил Мельников и вышел, забыв про Егор Саныча.

Догонять Мельникова Егор Саныч не стал. Тот пошёл в сторону кабинета главврача, наверняка решать свои рабочие вопросы — всё это Ковалькова уже не касалось. Он медленно выгонял из своей головы разговор с Олегом, возвращаясь мыслями к своим повседневным делам: к Макарову из сто пятой палаты, которого всё же надо готовить к операции, к Люде Коваленко из сто тридцатой, которой пришлось ампутировать палец на руке (производственная травма), и которая теперь всё время плакала, потому что не было большего горя для этой двадцатилетней девчонки, чем её обезображенная рука, к угрюмому старику из сто первой, — Проворову… Проводову… Егор Саныч никак не мог запомнить его фамилию — этого надо готовить на выписку, и, конечно, к глупому и порывистому Кириллу Шорохову, который — стоило Егор Санычу появиться на пороге палаты — встречал его неизменным вопросом: «Вы что-нибудь узнали про Нику?»

Наверно, надо было спросить про Савельевскую девочку у Олега, вдруг подумал Ковальков, но тут же отбросил эту мысль. А что бы это дало? Да ничего, кроме дополнительных проблем. Мальчишка и так плохо управляем — с каждым днём сдерживать его всё трудней и трудней, и, если б не пропуск Веселова, который Егор Саныч предусмотрительно держал при себе, Шорохов давно бы уже куда-нибудь рванул, подставляя и себя, и его, да и всю больницу.

Егор Саныч сердито нахмурился и зашагал в сторону регистратуры. Надо было взять историю болезни этого Проворова или Проводова, оформить выписку и отправить уже старого ворчуна домой.

У стойки регистратуры стоял мужчина в военной форме, и Ковалькова внезапно словно по голове стукнули — он притормозил, делая вид, что заинтересовался информацией на стенде, исподтишка наблюдая за этим человеком. Егор Саныч и раньше не склонен был сильно доверять людям в форме, а сейчас и подавно. Ото всех, кто так или иначе был связан с властью, а уж тем более от тех, кто эту власть охранял, Егор Саныч предпочитал держаться подальше, но этот человек — высокий, стройный, похожий на поджарого степного волка — был не просто обычным военным, он был ищейкой, идущей по взятому следу. И это не было разыгравшимся воображением старого врача. Мужчина о