Карина Дёмина - Серые земли

— Зачем?

— А почему нет? — чтобы не упасть, Себастьян оперся на вяз. — Лихо вон женат… счастлив… чем я хуже?

— Ну… — королевич печально усмехнулся. — Женат — это не всегда означает счастлив. Возьми.

Он стянул с пальца перстень — печатку.

— Ежели вдруг… можешь действовать моим именем.

Перстень Матеуш положил на землю и отступил на два шага.

— Да и в самом‑то деле, в отпуск бы тебе, князь…

Он сделал еще шаг и растворился в сумерках. Себастьян моргнул и потер сонные глаза кулаком… был королевич… не было королевича… ну да, естественно, что без охраны он из дворца не выйдет… после прошлогоднего‑то приключения к вопросам собственной безопасности Матеуш стал относиться куда серьезней, нежели прежде.

От и ладно.

До королевских проблем Себастьяну дела нет. С собственными разобраться бы.

Он наклонился, с немалым трудом, странная слабость не отступала, и Себастьян вдруг ощутил себя неимоверно старым, если не сказать — древним. Заныли суставы, и мышцы, и старые шрамы, которые, казалось, затянулись без следа.

Что за…

Он упал на четвереньки и затряс головой.

Не выходило избавиться…

Себ стиснул зубы и потянулся к перстню. И дотянулся. И поймал, сдавил в кулаке, а в следующий миг едва сдержался, чтобы не закричать. От перстня полыхнуло жаром.

И жар этот, прокатившись по крови, избавил от слабости.

— Вот значит как, — сказал Себастьян сам себе, когда сумел вновь говорить. И на этих словах его вывернуло. И выворачивало долго, болезненно, внутренности горели, и горло драло, а после на мостовую вывалился волосяной ком.

Черный.

Осклизлый.

И тотчас распался…

— Вот значит… — Себастьян отполз под тень вяза.

Волосы шевелились, точно черви…

— Князь, вам к ведьмаку надобно бы… — раздалось вдруг сверху, и массивная рука сгребла Себастьяна за шиворот, дернула, поднимая. — Королевич приказали сопроводить…

Королевич…

Что ж, к ведьмаку — это верно…

— Погоди, — Себастьян отер рот ладонью. — Надо это взять… только не руками… нельзя руками…

— Понял. Стойте.

Себастьяна прислонили к многострадальному вязу, и как ни странно, но прикосновение к теплой древесине его принесло немалое облегчение.

Охранник же отломил веточку и споро ткнул в шевелящийся ком. Тонкие нити взметнулись, оплели ветку плотным коконом. А охранник, подобрав с земли ботинок, кинул ветку в него.

— Так‑то сойдет… от же дрянь!

— Ты… как тебя зовут?

— Агафьем… — смутившись произнес охранник и, кажется, покраснел. — Мама девочку хотела очень… сыновей‑то у нее семеро было… говорит, замаялась имена придумывать, чтобы все на «А»… вот и…

— Зато оригинально. С фантазией.

Охранник со вздохом кивнул. Кажется, от этой родительской фантазии ему в жизни досталось.

— Агафь… Агафий… ты сталкивался с этаким… прежде? — речь давалась с трудом. Себастьян пощупал горло, которое по ощущениям судя было разодрано. Ан нет, целехонько…

— А то… в позатом годе королевича проклять пыталися… колдовкина штучка… черноволос. Ох и поганая‑то!

С данным утверждением Себастьян охотно согласился. Как есть погань.

— Оно во внутрях пухнет и кишки дерет, пока вовсе не издерет…

Вот же… сходил на свидание.

Эльвира?

Себастьян перевел взгляд на особняк.

За что ей?

Вернуться? С вопросами… с обвинением… нет, в таких делах спешка лишнее… надо сперва до ведьмака добраться… до штатного… а лучше к Аврелию Яковлевичу… час поздний, вернее, ранний… не обрадуется… но поможет…

Меж тем Агафий подобрал и пиджачок, и второй ботинок, поинтересовался:

— Сами пойдете, княже, аль подсобить?

Себастьян убрал руки и сделал шаг. Земля качалась, слабость была… но обыкновенного свойства.

— Подсоби, — пришлось признать, что самостоятельно он до пролетки не дойдет. И Агафий безмолвно подставил плечо. — Спасибо…

— Та не за что, княже… работа у меня такая… к Аврелию Яковлевичу везть?

Себастьян кивнул, сглатывая кислую слюну, которая подкатывала к горлу. Он стискивал королевский перстень, который, впрочем, оставался холодным, и прислушивался к урчанию в животе.

Чудилось — шевелится в нем нечто…

Шевелится и растет, того и гляди разрастется настолько, что и вправду кишки раздерет.

Помирать не хотелось.

Уж лучше бы и вправду под венец.

Глава 2. Где Аврелий Яковлевич вершит волшбу, а тако же совершается душегубство

По дороге Себастьян вновь стошнило.

И Агафий, вздохнув, привстал на козлах:

— Держитеся, княже. Скоренько поедьма.

Он сунул два пальца в рот, а после свистнул так, что каурая лошаденка, в пролетку запряженная, завизжала со страху да не пошла галопом — полетела. И пролетка с нею полетела, с камня да на камень. Себастьяну пришлось вцепиться в борта.

Он думал об одном: как бы не вывалится.

И мысли эти спасали от тянущей боли в животе. Агафий же, стоя на козлах, знай себе, посвистывал, и этак, с переливами, с перекатами…

Кажется, на площади Царедворцев, Себастьян‑таки лишился чувств, ибо ничего‑то после этой площади и не помнил, и не мог бы сказать, каким таким чудом вовсе не вылетел из несчастной пролетки, и как она сама‑то опосля этакой езды уцелела.

Он очнулся у дверей знакомого особняка, удивившись, что стоит сам, пусть и обняв беломраморную и приятно холодную колонну. Над нею, по широкому портику, расхаживала сторожевая горгулья да подвывала тоненько. Она то распахивала короткие драные крылья, то спину по — кошачьи выгибала, то трясла лобастою уродливой башкой и, грозясь незваным гостям страшными карами, драла каменный портик. Звук получался мерзостнейший, и вызывал он такое душевное отторжение, что Себастьяна вновь стошнило, прямо на розовые кусты.

— Эк вас, княже… — сказал кто‑то, но кажется, уже не Агафий.

Тот был за спиной, грозил горгулье не то пальцем, не то бляхой королевское особой стражи, главное, что та от бляхи отворачивалась и мяукала.

В дом Себастьяна внесли на руках.

— Э нет, дорогой, не вздумай глаза закатывать, чай не барышня обморочная…

Под нос сунули нечто на редкость вонючее…

— Вот так‑то лучше… пальца два в рот сунь… а лучше три, — посоветовал Аврелий Яковлевич, подсовывая медный сияющий таз.

Себастьян совету последовал.

Рвало его насухую…

— Черноволос, — Агафий сунул ведьмаку Себастьянов ботинок. — Во какой!

— Знатный, — Аврелий Яковлевич вытащил веточку с волосами. — Жирный какой… ишь, насосался кровей… ничего… ты, главное, Себастьянушка, помереть не вздумай.