Элисон Бэрд - Камень звезд

«Но что за жизнь у меня там будет? Как я буду жить? Выйду за человека, которого я не люблю, просто по необходимости – потому что как я могу любить кого-то, кроме Дамиона? А либо так, либо остаться старой девой, обузой своим родственникам, человеком, которого все жалеют. – Мысль об этом была невыносимой. – Я могла бы остаться здесь и стать монахиней, вступить в сестричество монастыря. Мне бы разрешили изучать и писать трактаты, учить пансионерок. Я была бы занята настолько, что для одиночества не останется времени, и иногда меня навещал бы Джейм, сходя на берег. – Она искала, чем себя утешить. – Я никогда на самом деле не хотела влюбляться: может быть, поэтому я выбрала того, кого никогда, никогда не могла бы получить. Сейчас мне легче будет примириться с мыслью никогда не выйти замуж».

Но в душе осталось беспокойство, будто что-то там ворочалось, собираясь вот-вот проснуться – что-то, чему теперь надо бы заснуть навеки. Ей послышался звон закрывающихся ворот монастыря, отрезающих ее от мира, закупоривающих внутри, и на миг ее охватила паника. Женщина, имеющая истинное призвание, не испугалась бы. У нее были бы другие чувства. Она бы пошла в монастырь как в объятия любви.

Как это говорила Лорелин? «Мне надоело сидеть взаперти в четырех стенах!»

Голос в памяти звучал тоской, отчаянием. Девушка была так несчастна! Может быть, если бы Эйлия так не уходила в себя, действительно попыталась бы стать Лорелин другом, ничего бы этого не случилось. Лорелин осталась бы в Академии, утешенная ее дружбой; может быть, она бы даже смирилась с жизнью монахини, если бы они с Эйлией вместе приняли постриг. И Дамион, быть может, остался бы здесь. «Все это я наделала – я навлекла это на себя».

Эйлия спрятала лицо в ладонях, раскачиваясь взад-вперед.

Потом подняла голову и огляделась, и еще раз позвала в призрачной надежде, что услышит ответ.

– Лорелин! Ты меня слышишь? Лори, это я, Эйлия! Ответь, прошу тебя, пожалуйста!

Ответа не было. Эйлия побрела дальше.

В одной из разрушенных сторожевых башен она остановилась и огляделась. В заросшей лозами стене справа показалось отверстие, хотя Эйлия могла бы поклясться, что раньше его не было: низенькая дверь, ведущая в проход, каменный свод которого наклонно уходил вниз, в темноту. Дверь заросла густым плющом – поэтому, сказала себе Эйлия, она ее и не замечала никогда. Но сейчас она была видна совершенно ясно, будто появилась по волшебству. Эйлия смотрела, думая, куда ведет этот ход и не опасно ли по нему идти, но тут из темного отверстия послышался звук шагов. Кто-то шел оттуда.

– Лорелин! – шаги затихли, потом снова стали приближаться, быстрее. Эйлию заполнила радость облегчения. – Лорелин, слава небесам! Я знала, что ты здесь…

Но из двери появился человек – и это не была Лорелин. Вышел высокий монах, одетый в черную рясу, с надвинутым на лицо капюшоном. Он пригнулся у выхода и вышел на открытое место, выпрямился во весь рост.

Эйлия смотрела на него в недоумении. Братья Святого Атариэля носили серые одежды. Кто же этот человек? Не успела она задать себе этот вопрос, как вспомнился дрожащий голос Бслины: «Он одет в рясу монаха, лицо его скрывает капюшон». Нет, это смешно! Но когда из рукавов явились длинные, белые, тонкопалые руки, воображение Эйлии подсказало, что сейчас из-под капюшона явится лицо чудовища, сверхъестественный ужас. Как завороженная, она смотрела, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить.

И потому потрясением для нее было увидеть под капюшоном лицо вполне человеческое – и даже красивое. Верность не позволила бы ей признать, что он так же красив, как Дамион, но определенно он был хорош. Худое лицо с тонкими чертами, глаза чуть раскосые под темными, хорошо очерченными бровями, нос почти орлиный, широкие скулы. Цвет лица неестественно белый – цвет кожи, которая редко видит солнце. Но волосы, спадающие длинной свободной волной на плечи, переливались богатством оттенков: золото с примесью красного, как львиная грива. С невероятным облегчением, что перед ней не призрак, а человек, она не успела подумать, что от этого он не менее, а более опасен.

– Ты либо невероятно храбра, либо необычайно глупа, – произнес человек. Голос его тоже был красив – глубокий и звучный.

– Простите? – переспросила она неуверенно.

– Я тебя узнал. Я тебя видел со старой Аной, в вечер ярмарки. Ты из ее сброда? Это она тебя сюда послала?

– Меня? – повторила она, отступая. – Я не понимаю. Малейшего понятия не имею, о чем вы говорите.

Мужчина приподнял выразительную бровь:

– Ах, не понимаешь?

Глаза его сузились, и он шагнул к ней. Слишком поздно Эйлия поняла опасность: она одна в диких развалинах с каким-то зловещим незнакомцем, и никто не услышит, если она позовет на помощь. А этот человек был разъярен, по причине, которая была ей непонятна. Глаза его горели холодным, яростным светом. Что-то было неправильно в этих глазах. Он подошел ближе, она рассмотрела получше – и кровь застыла у нее в жилах. Таких глаз она никогда не видела у человека. Не серые и не синие, не карие и не зеленые. Они были желтыми: светло-золотистыми, как у дикого зверя. И зрачки не круглые – это были щели, рассекающие радужки как зрачки у кота.

Эйлия не могла вскрикнуть, не могла шевельнуть пальцем. Как в кошмаре, она стояла и только смотрела беспомощно. В ушах ее раздалось рычание, серая муть заклубилась перед глазами. Она свалилась, охваченная оглушающей мягкой тьмой, и ничего больше не помнила.

Дамион брел по бесконечным вьющимся туннелям глубоко в недрах земли. Он шел через просторные залы, каждый больше предыдущего: огромные пространства, в дальние углы которых не доставал свет, уходящие в вечную ночь. Зияющие арки открывались перед ним, черные, как выходы шахт. Что-то в этих глубинах земли наполняло его холодным ужасом, ничего общего не имеющим с прозаическим страхом заблудиться или сломать ногу. Не было конца лабиринту, не было и признаков дневного света – только зал за залом, и снова залы, тянущиеся в бесконечность. Шаги рождали унылое эхо от дальних стен. Дамион в отчаянии остановился. Но, хотя он стоял неподвижно, эхо не затихало – слышались призрачные шаги. Значит, эти звуки – не от его ног. Он резко обернулся – и в темноте позади увидел два горящих глаза.

– Кто ты? – крикнул он, и ответ пришел в виде хриплого шепота, разбудившего несчетное эхо невидимых стен:

Мандрагор… Мандрагор…

Дамион вздрогнул и проснулся.

Он свалился просто от усталости, лежал на полу пещеры. В полной темноте священник не сразу понял, где он. Потом ощутил под собой твердый неудобный камень, боль в голени и ноющий затылок – и все вспомнил. Сколько же он продремал – часы или минуты? И померещилось ему или он в самом деле слышал шаги? Сделав над собой усилие, он сел, дрожа от холода. И вот тут увидел свет.