Сергей Радин - Путы для дракона

— Ну, ты его раскурочил, — покачал головой Брис, — как консервную банку ржавым ножом… Хотя я сам дурак, технику безопасности не соблюдаю…

— А теперь объясни, — напористо предложил Леон, вовсе не чувствующий этой напористости, и сглотнул слюну. Тошнило.

— Я хотел, чтобы ты вернул восприятие энергополя человека на уровне рук. Было?

— Было. Если ты говоришь о сопротивлении воздуха.

— Не воздуха. Сопротивление энергетической оболочки.

— А что пошло не так? Как будто сразу и телевизор передо мной, и ещё в наушниках информация — быстро-быстро.

— Я забыл о твоей силе. Ты не просто прочувствовал Володькино поле. Ты сразу взрезал его, вломился в его пространство. Произошла утечка на внешнем уровне. Много чего успел узнать о Володьке?

— Лучше бы не узнавал…

— Но-но, я человек хороший! Правда, я бы тоже предпочёл, чтобы со мной знакомились несколько иным способом.

— Брис, а потом ты…

— … довольно грубо залепил разорванную оболочку. Дальше Володька справится сам. Думаю, ребята помогут, если что… Э, ты куда?

— Спать.

Ноги его вдруг отяжелели и стали толстыми и неуклюжими — слоновьими: хотелось, руками хватаясь за штанины у колен, поднимать и передвигать их — полная иллюзия, что сами они не пойдут. И торжественно и напряжённо нёс он гудящую голову. Вернувшийся с места охраны Роман с изумлением смотрел, как он медленно спускается, сворачивается в клубочек.

— Ни фига себе, парни, что вы с Леоном содеяли? Весь звенит и светится, как счётчик Гейгера посреди…

— Ничего особенного, — сухо ответил Брис. — Мы позволили ему вскочить на подножку последнего вагона в поезде, который уходил без него. А Леон — человек впечатлительный.

… Им повезло со зданием железнодорожного вокзала. Оно вытянулось в длину хорошего состава, причём, по обеим сторонам центрального входа в три двери начиналась высокая металлическая ограда, почти незаметно переходящая в ограду административных зданий, впритык стоящих к вокзальному. С расположенной неподалёку автобусной стоянки парни заставили пригнать междугородный транспорт. Автобусы делали с десяток рейсов в день, вывозя горожан до первой автостанции вне пригорода, где их пересаживали на другой транспорт и везли дальше, — городские водители наотрез отказывались везти пассажиров до конечного пункта: они ещё не верили, что дело серьёзно. Пересадка требовала времени, но десант всё понимал: как мог, поддерживал спокойствие и порядок среди напуганных людей. Итак, здание автовокзала позволяло без перебоев и паники эвакуировать горожан, поэтому десант от Миротворческого Корпуса вмешивался в работу городских властей только в экстремальных случаях, например, когда требовалось успокоить толпу, заходящуюся в истерике единого организма.

Аномалии начались с побережной части города, не затронув самого берега, — вокзал находился на противоположном конце. Городские силы правопорядка при помощи десанта освободили опасный участок города, а затем, при известии, что аномалии продолжают расти, принялись за эвакуацию по городским кварталам. На сейчас успели вывезти, по подсчётам мэра, две трети города, а странности ползли уже по центральным улицам.

Вокзальное здание пустовало. В полную силу работал лишь сквозной коридор, по которому потоком шли люди с привокзальной площади на перрон.

Леон напряжённо наблюдал за очередной посадкой, готовый по необходимости присоединиться к действиям полиции. Но пока не происходило ничего экстремального. И это "пока" его здорово раздражало, потому что очень хотелось снять шлем: двое суток в нём, и Леон буквально ощущал свои сваренные всмятку мозги. Кроме того, шлем бесил его ещё и тем, что здорово занижал порог чувствительности. Едва ли не рыча вслух об этом, Леон не мог не признать, что он просто-напросто играет на отсутствующую публику. Но шлем снять хотелось. Хотя бы на минуту. И он уже серьёзно раздумывал, не освободиться ли от неуклюжего предмета, напичканного современными средствами связи и кое-чем другим, когда эта самая связь деликатно пискнула в ухо и голос Рашида сказал ясно и отчётливо:

— Леон, мы тут посовещались и решили, что нам вокзал не нравится.

— Какая его часть?

— Левый корпус здания.

— Мы — это кто? С тобой Игнатий?

— Угу. Там либо кто-то из пассажиров, либо из служащих. Игнатий думает, пассажир какой-нибудь по нужде забежал. Он же у нас человек сердобольный.

Леон понял Рашида. Пропускной коридор на перрон совершенно глухо закрыт со стороны обоих корпусов. Мышь не проскочит. Что уж говорить о человеке. Мало того, что нужно было бы на глазах направляющих полицейских выйти из строго контролируемого потока людей, так в пустоте огороженного зала, на глазах же у всех, нужно подойти к двери, ведущим в один из коридоров. Чепуха. Только не пассажир. Служащих в здании нет уже трое суток. В только что проснувшегося пьяницу сложно поверить. Так что ситуация явно требовала тщательного обыска.

— Кто ещё рядом с вами?

— Док Никита.

— Леон, девять этажей, — вмешался в разговор Мигель. — Мы хоть и не рядом, но тоже думаем присоединиться к вам.

— Вот-вот! Полиция прекрасно справляется с гражданскими и без нас, — проворчал Роман.

— Хорошо. Иду к входу в левый корпус, жду вас там.

Пришлось вызвать полковника, руководившего действиями на вокзале, объяснять ситуацию. Полицейский внимательно выслушал Леона и, почти не раздумывая, сказал:

— Посылаю к вам двоих. Пусть караулят вход. Больше дать не могу.

— Спасибо.

Пока десант добирался до входа в левый корпус, двое в форме уже ждали их. Крепкие, много сего повидавшие на своей работе, сейчас они выглядели просто измождёнными.

Док Никита с ходу спросил их:

— Ну, как, семьи успели вывезти?

Полицейские разом заулыбались.

Семьи силовых структур города вывезли в первую очередь, чтобы оставшиеся наводить порядок с лёгким сердцем занялись делом. Док Никита не напоминал об этом — своим вопросом он показал сотрудникам полиции разницу между их семьями и семьями горожан. Да, здесь ад из тревоги и страха. Но им, чьи родные, в отличие от остальных, устроены, должно быть всё-таки легче.

Маленький холл от входной двери вёл к лестнице, которая делила корпус надвое. Они остановились у первой ступени, отстранённо глядя, как двери за ними снова закрывают. Соколы, нахохлившись на плечах команды, клевали носом. Порог их чувствительности высок и помогал распознавать наступающую на город дрянь (док Никита объявил, что дрянь здорово похожа на болезнь: город как живое существо покрывался язвами, которые стремительно множились). Ко всему прочему, соколы гасили сильные эмоции своих хозяев — эмоции, которые могли помешать. А значит, птицы сейчас и сами были эмоционально разбиты.