Кристофер Сташефф - Чародей как еретик

— Я не разговариваю с еретиками.

Его разум по-прежнему представлялся непрозрачной, гладкой сферой.

Гвен задумалась, прикидывая свои шансы. Затем улыбнулась, и ее голос стал удивительно мягким:

— Ты одинок, один в этом страшном лесу, и вокруг ни души. Ты, должно быть, очень тоскуешь по своим товарищам, святой отец?

— Не отец, — машинально отозвался пленник. — Я еще недостоин носить это…

И осекся, осознав свой промах. И хотя Гвен не могла услышать его мыслей, их легко было прочесть на лице: он вовремя спохватился, он не сказал, что он монах. Колдунья подлила масла в огонь:

— Ну же, ты ведь добрый человек и всегда хотел быть таким. Ты попался с поличным, нет ни малейшего шанса, что ты вернешься к товарищам, пока эта смута не закончится. Тебе, должно быть, было тяжко плодить чудовищ, чтобы пугать ни в чем не повинных простых людей.

Ага, сомнение на лице, первые признаки слабости; Гвен одарила его печальной, сочувствующей улыбкой.

— Ты, должно быть, опечален расколом и судьбой тех монахов, что сбежали, чтобы основать собственную обитель. Разве ты не тоскуешь по ним?

Губы монаха горько изогнулись.

— Я изнываю от тоски по ним, миледи, — признался он.

— Ты боишься за их жизни? Ну же, не стесняйся!

— Боюсь, ибо они воистину мои братья по духу.

— И ближе тебе, чем твои кровные братья, — кивнула Гвен. — Я знаю. Скажи же мне твое имя, добрый брат, чтобы я знала, с кем разговариваю.

Пленник тоскливо посмотрел на нее и, тяжело вздохнув, сдался.

— Я брат Клэнси, миледи. Не моту взять в толк, как вы смогли проникнуть сквозь мой щит и прочесть мои мысли. Вы леди Гэллоуглас, не так ли?

— Да, это я, — подтвердила Гвен, стараясь не выказать охватившее ее ликование. — Если ты слышал обо мне, то должен понять, что доблестно сопротивлялся, сумев хранить молчание столь долго.

— Еще бы, вы наисильнейшая из колдуний, — признался брат Клэнси. — Вы верно сказали, я и в самом деле ужасно сожалел, что делаю фальшивых призраков, чтобы пугать несчастных селян.

Солдаты вспыхнули от ярости, но взгляд Гвен заставил их прикусить языки.

— Я уверена, что так оно и есть на самом деле, ибо ты всегда стремился приносить лишь помощь и утешение.

— Стремился… — грустно усмехнулся брат Клэнси. — Такие занятия более подобают нашему ордену.

— И должно быть, ты так же сожалеешь и о разрыве с Римом?

Гвен не ожидала, что лицо брата Клэнси исказится, словно от приступа ужасной боли.

— О миледи! Я преисполнен страха! Всю свою жизнь я стремился верно служить Церкви и Папе, ибо через них я служил Богу — и вот, все, на что я опирался, выбито из-под ног! Ужасные, мучительные сомнения не оставляют мою душу ни днем, ни ночью…

Тут его глаза очистились, он сообразил, что говорит, и с ужасом посмотрел на Гвендолен.

Та постаралась принять самый печальный и сострадающий вид.

— А-ах, ты умелая ведьма! — прошипел он. — Ты хотела разговорить меня, сначала то, что ты уже узнала, потом то, о чем ты только догадывалась… Но больше вы не услышите от меня ни слова!

Гвен показалось, что у него лязгнули зубы — так плотно он стиснул челюсти. Она грустно покачала головой.

— Ты сказал не так уж и много, добрый брат.

Потом обратилась к рыцарю:

— Ведите его в замок, сэр Фралкин, и проследите, чтобы его устроили со всеми удобствами, какие только могут быть в темнице.

Она отступила в сторону, печально вздохнув и покачав головой. Монаха вывели — и только тогда она дала чувствам волю, испустив беззвучный победный клич. В самом деле, он сказал ей не так уж и много, этот монах — но он подтвердил самые важные подозрения. Он был не наемным чародеем, вставшим на сторону архиепископа, он был одним из монахов, монахом-катодианцем, переодетым в крестьянина! Первый волшебник в рясе — тот оратор, которого поймал Туан, — оказался не единственным, теперь им попался еще один.

Радостные чувства несколько остыли, когда она подумала о другом. Там, где есть двое монахов-эсперов, там будет и третий, и четвертый…

Сколько же их там всего?

— Оба — монахи? — недоверчиво переспросила Катарина.

— Я могу допустить, что один монах — случайность, — заметил Туан, — но два?

— Два — еще слишком мало, ведь монахов-то сотни, — проворчал Бром. — Но я тоже удивлен. Мне всегда казалось, что монахи — противники колдовства.

— Они всегда слыли таковыми, — задумался Туан, — хотя… мы судим всех монахов по тем, кого видим вне стен монастыря. Может быть, монастырские обитатели более терпимы?

— Если так, монастырь должен притягивать эсперов, Ваши Величества, — развела руками Гвен.

— Это еще почему?

— Потому что это — единственное место, где они могут не бояться за свою жизнь.

— Верная мысль, леди Гэллоуглас, — кивнул Туан.

— Лучше бы вы подумали о том, чем мы им ответим, — сдвинула брови Катарина. — Но как противостоять чародейству?

Тут она просияла.

— Конечно, другим чародейством!

Туан кивнул, сверкнув глазами.

— А вот теперь, женушка, я, не раздумывая, подниму Королевский Ковен.

В лесу было темно и жутко, даже пробивавшиеся кое-где лучи лунного света делали чащобу лишь еще страшнее. Эльза старательно перешагивала через корни, высоко держа над головой факел. Ветви свешивались почти до земли, цеплялись за волосы, и молодая женщина все время чувствовала спиной чей-то взгляд — но сколько ни оборачивалась, никого так и не увидела. Она поежилась и поспешила дальше. Даже ради самого короля она не отважилась бы войти в этот страшный лес ночью — но ради того, чтобы снова увидеть Орлова… хотя бы просто услыхать его голос! А тот колдун, что поставил себе на прошлой неделе домик в этом лесу, кажется, оказался настоящим колдуном — по крайней мере так твердила старая Крессида, которая первая наткнулась на него и которая, как она уверяла, даже поговорила с призраком ее Лотрена…

Вот и он, маленький шалаш из веток, словно куст, выросший из земли. А рядом у костра сидел чудной старик, нараспев читавший какое-то заклинание, подбрасывая в кипящий котелок какие-то травы. Сердце Эльзы ушло в пятки, она уже было бросилась бежать, но вспомнила своего любимого Орлова, Орлова, лежащего в луже крови, где его зарубил сэр Гримал, зарубил только за то, что он пытался оградить свою жену Эльзу от посягательств рыцаря! В ее душе вспыхнула старая ненависть и чувство вины — ведь если бы Орлов не женился на ней, он все еще был бы жив! И вслед за этим всплеснулось желание хоть раз еще услышать его голос, услышать, что он прощает ее и… и Эльза шагнула на поляну.