Валентин Маслюков - Потом

— Ананья, ну как умру? Сердце зашлось… такая боль… Кто так бил?

— Не снимайте шубу, мой государь, — почтительно отозвался Ананья. — Для тепла и для правдоподобия. Ничем нельзя пренебрегать. Недомерки подозрительный народ. Это смелый шаг, мой государь.

— Буду просить два стакана крови золотого отрока. Красный жених и лилейная невеста. Красный жених — это кровь золотого духа… Обнимать колени пигаликов и валяться во прахе, — проговорил, прерываясь стонами, Лжевидохин. — Но так мало времени. Черт! В омут! О!.. Пока недомерки не раскрыли убийства Черниха.

— А зачем им раскрывать?

— То есть?

— Большая ложь надежнее маленькой, мой государь. Нужно перебить человек двадцать своих и тогда поверят, что это был несчастный случай. Только чтобы несчастье выходило за пределы всякого вероятия, что-нибудь совсем непомерное: пожар, землетрясение, мор.

— Удачный набор! Резаная рана от пожара? Или такой мор, что Черних сам на меч бросился?

— Нужны горы трупов, мой государь, чтобы спрятать среди них окровавленного пигалика.

— Ладно, там видно будет. Надо уходить. Засыпьте его мусором, Леща тоже. Затрите кровь. Живее!

— А ключ? Надо запереть.

— Ключ в шубе. Здесь он, у меня в кармане. Уходим, пока не наведались пигалики… Всё. Но что за жизнь, Ананья, я могу сдохнуть в чужой шкуре вместо Видохина… И кто так треснул по голове?

Послужильцы суетились, передвигаясь по башне вприбежку, что-то шумно таскали, волочили, бросали.

— Расходитесь в разные стороны, чтобы не привлекать внимание.

Дверь часто скрипела — они выходили. Последним некоторое время еще пыхтел и причитал Лжевидохин, потом заскрежетал несмазанный замок.

С тяжким стоном обвалив корзину, Золотинка осталась на полу — голова обморочно кружилась. Пришлось заново учиться ходить: поднявшись, девушка натыкалась на бочки и корзины. Дверь оказалась заперта на замок, чтобы открыть его нужен был ключ, оставшийся у Видохина. У Лжевидохина. Золотинка снова взобралась на ящик подле бойницы.

Побоище, похоже, кончилось. Вся площадь была усеяна телами павших, которые валялись там и сям в невероятных положениях с запрокинутыми на голову, перекрученными конечностями; из рваных ран пучками торчала солома, нарисованные рожи на тряпичных головах застыли в выражении зверского оскала. Толпы зрителей, жавшихся прежде по окраинам площади, бродили теперь среди поверженных кукол, однако в этом разброде намечалась определенность: люди поглядывали туда, где скрывалась за толстыми стенами Золотинка. Рассеянный гул площади не подавлял шумной грызни и воплей, раздававшихся у самого подножия башни. Глубже засунувшись в бойницу, Золотинка обнаружила, что Лжевидохин попал нежданно-негаданно в дурацкий переплет, он остервенело бранился, защищаясь от Зыка.

С палкой в зубах злобный пес наскакивал передними лапами и бодался, старик-оборотень по крайней телесной слабости только и успевал закрываться полами шубы. Среди зевак толкались Ананья и Лжелепель, настоящее имя которого, как Золотинка поняла, было Мамот; озадаченные лица Рукосиловых послужильцев выдавали всю меру их растерянности.

Низкий душою пес вымещал полученные от хозяина побои на беспомощном старике, в котором, естественно, не признавал хозяина. Не признавали хозяина, но уже по другой причине — совсем неестественно, и Ананья с Мамотом, так что Зык беспрепятственно терзал старика, озлобляясь все больше. Грузный Лжевидохин изнемогал в нелепой борьбе, крупные капли пота летели со стариковского лба, струились по морщинистым щекам, он тяжело дышал, разевая беззубый рот. Наконец, Рукосил решился подать знак, бросил красноречивый взгляд в сторону послужильцев, и Ананья, обнажив кинжал, отделился от кучки потешавшихся зевак с громко выраженным намерением «шугануть ошалевшую псину», потому как «бедный старикашка совсем дошел».

Зык опрокинул тщедушного защитника молниеносным прыжком; грохнувшись под смех толпы на каменья, Ананья выронил кинжал и прикрыл голову. Замешкал безоружный Лжелепель, откровенно оробевший перед свирепостью пса, но тут-то и явился с обнаженным мечом кольчужник, один из доверенных охранников Рукосила, что были с ним башне. Дюжий малый, привеченный, как видно, хозяином за тупую, не рассуждающую силу, с невнятным ревом ринулся в свалку и промазал — меч скользнул по боку верткого пса — вопли, вой, топот. Подхватившись подобрать кинжал, Ананья саданул рычащего зверя в ляжку и тоже мазнул, распоров брызнувший красным шов.

— Осторожней! — загалдели теперь в толпе, защищая собаку. — Это Зык, конюший-то не похвалит!

— Кончайте! — злобно выкрикнул обессиленный Лжевидохин.

Острие вонзилось в плоть, вздыбленный стоймя Зык дергался, разрывая себе нутро железом, царапал меч, чтобы дотянуться до врага, и хрипел кровавой пеной. И так велика была ярость чертовой псины, что отважный рубака, пропирая сквозь жесткое тело меч, не переставал ужасаться.

Пасть отвалилась, Зык сдавленно засипел, роняя хотенчика вместо с хлынувшей горлом кровью. Выворотившись с меча, пес рухнул невероятно длинным, в человеческий рост телом — хлестко шлепнулся о камни. Кровь лилась из развороченных ран, лапы корчились, вздергивалась с открытыми глазами морда — сраженный зверь еще жил злобой. Забрызганный кровью Ананья — он очутился на коленях — с хищным вскриком вонзил кинжал, распоротое тело уже не вздрогнуло.

— Конюший-то ведь не похвалит, — опять заметил кто-то в толпе. — Беда.

Никто, однако, еще и предположить не мог действительные размеры беды.

Скользкий от крови обрубок, что вывалился из пасти, лихорадочно кружил над землей, повторяя предсмертные корчи Зыка, — толпа в изумлении загудела. Но один только Лжевидохин понимал, как важно перехватить палку, едва оклемавшись, он кинулся ее ловить. В первые мгновения это можно было еще сделать, как можно при удаче поймать на лету муху, но Лжевидохин не был Рукосилом, о чем на свое несчастье забыл. В смелом и крайне неуклюжем броске он споткнулся, обрубок же мстительно долбанул старика в лысину, отчего тот охнул, пораженный до помрачения, и растянулся тряпичным чучелом.

В этот миг, содрогнувшись, пес испустил дух — кровавый обрубок палки, взвился выше голов и по крутой дуге саданул в укрытую железной чешуей грудь убийцы. Кольчужник упал — скорее от неожиданности, однако несколько следующих без задержки ударов — в челюсть, по рукам, всюду куда пришлось — довершили дело. Не успевая защищаться, нелепо мотая руками, стражник страшно хрипел, весь окровавленный, а хотенчик бросился на Ананью и жутким ударом в живот выбил из него дух. Выпучив глаза, тонконогий человечек рухнул без вскрика.