Марк Лоуренс - Принц шутов

— Значит, он бежал? — спросил я, давая норсийцу возможность хотя бы испытать гордость.

— Вырвался. — Снорри кивнул. — Здоровый парень, в меня пошел, но более рассудительный. Люди всегда говорили, что он много думает, говорили, каким бы сильным он ни вырос, ему не быть викингом лучше меня. А я говорил, что он будет лучше как человек и что это важнее. Хотя ему я этого ни разу не сказал, и теперь вот жалею. Они заковали Карла в железные кандалы, но он освободился.

— Он был жив? Он рассказал тебе?

— В нем еще было дыхание. Он не стал использовать его для того, чтобы рассказать о побеге, но я видел следы оков, и его кисти были сломаны. Вырваться из кандалов для рабов и не поломать кости — невозможно. У него было для меня лишь три слова. Три слова и улыбка. Сначала он улыбнулся, и я увидел это сквозь слезы, прикусив губу, чтобы не выкрикнуть проклятие, чтобы услышать его. Я мог поторопиться, бежать, найти его несколькими часами раньше. Вместо этого я собирал пожитки, оружие, словно шел охотиться. Я должен был броситься за ними, едва снег сошел. Я…

Голос Снорри задрожал, и он умолк, скрипел зубами, лицо его исказилось. Он обреченно опустил голову.

— Что сказал Карл?

Не знаю, в какой момент я начал принимать историю норсийца близко к сердцу. Учитывая, что принимать близко к сердцу — это вообще не мое. Возможно, дело было в том, что мы провели несколько недель в пути или же сработал побочный эффект проклятия, сковавшего нас, но я переживал его боль вместе с ним, и мне это вовсе не нравилось.

— Им нужен ключ.

Он сказал это в землю.

— Чего?

— Он это сказал. Использовал последнее дыхание, чтобы сказать мне. Я сидел с ним, но у него не осталось слов. Он прожил еще час, может, и меньше. Он дождался меня и умер.

— Ключ? Какой ключ? Это безумие — кто станет делать подобное ради ключа?

Снорри помотал головой и поднял руку, словно умоляя о пощаде.

— Не сегодня, Ял.

Я поджал губы и посмотрел на его сгорбленную фигуру. Вопросы, крутящиеся на языке, проглотил — Снорри либо скажет, либо не скажет. Может, он и сам не знал. Север представлялся теперь еще более жутким, и я, хоть и сочувствовал Снорри, потерявшему так много, не имел ни малейшего желания гоняться за мертвяками по снегу. Свен Сломай-Весло забрал Фрейю и Эгиля на Суровые Льды. И Снорри, похоже, думал, что его жена и сын все еще живы, — впрочем, может, так и было. В любом случае это дело Снорри и Сломай-Весла. Где-то между нами и северными льдами должно было найтись средство, чтобы освободить нас друг от друга, и я бы испарился так быстро, что Снорри не успел бы и рот открыть, чтобы попрощаться.

Мы сидели молча. Но совсем тихо не было, — казалось, что голос Баракеля шепчет почти неслышно, мягко и мелодично. Потом я лег и положил мешок под голову. Сон настиг меня довольно быстро, и тогда голос зазвучал яснее, так что, когда я проваливался в сновидения, почти можно было разобрать слова. Что-то про честь, смелость и про то, что надо помочь Снорри обрести мир…

— Да пошло оно все! — ответил я. Пробормотал в полусне вялыми губами, но вполне прочувствованно.

16

Мы пришли в Анкрат по приграничным дорогам между Роной и Геллетом. Снорри путешествовал с прирожденной осторожностью, которая неоднократно спасала нас: принимал решение задержаться в лесу — и потрепанные в боях войска проходили мимо; мы уходили в поля кукурузы — и тут же показывались разбойники, ищущие, чем бы поживиться. Я еще меньше, чем Снорри, желал подобных встреч, но мои органы чувств были приучены улавливать угрозу скорее в переполненном пиршественном зале или среди курильщиков опиума, чем верхом на коне под открытым небом.

В городе Оппен, что почти на границе Анкрата, я купил дорожную одежду поприличнее. Я постарался выбрать что-то достаточно качественное, чтобы было видно — я не простой человек, хотя, конечно же, вовсе не горел желанием, чтобы однажды нашли мой труп в добротных сапогах и прочной одежде, способной выдержать суровые условия. Я не доверил ронийцу пошив плаща и шляпы, но решил, что смогу перетерпеть суету портного из Анкрата. Снорри так часто топал и фыркал во время примерки, что пришлось отослать его на поиски более подходящего топора.

Едва он ушел, мне стало не по себе. Это не имело ни малейшего отношения к легкому растяжению связавшей нас магии — просто я был уверен, что некромантка, пытавшаяся нас уничтожить в Чами-Никсе, все еще у нас на хвосте. Она — или то существо, что смотрело на меня из-под маски в опере. Именно для него была расставлена ловушка Молчаливой Сестры — теперь я не сомневался. Она была готова принести в жертву две сотни жизней, включая жизни высшей знати Вермильона и — вот же проклятье! — меня в их числе, чтобы сжечь это чудовище. Оставалось только молиться, чтобы трещина, которую я устроил в ее заклинании, не дала ему вырваться. И конечно, за любым углом могли притаиться другие слуги Мертвого Короля. Даже в мастерской портного!

В конце концов я покинул Оппен с чувством облегчения. Я уже привык находиться в пути и сомневался, что, оказавшись снова в оседлом состоянии, смогу в полной мере быть спокоен.

Мы обогнули горы Маттерак, унылый хребет, начисто лишенный величия Аупов, и выехали на дорогу, ведущую в Рим, по которой, как я уже давно твердил, и надо было ехать с самого начала.

— Она лучше вымощена, безопаснее, здесь постоялые дворы и бордели, да еще и равномерно распределенные, и даже пара десятков довольно крупных городов…

— И отлично просматривается. — Снорри погнал Слейпнир по древней брусчатке. Стук копыт по камням кажется мне звуком цивилизации. В деревне же сплошная грязь, по которой не поцокаешь.

— Так почему мы рискуем теперь?

— Скорость.

— А какая… — Я прикусил язык. Какая разница? Для Снорри — большая. Его жена и младший сын попали в плен, наверно, уже несколько месяцев назад, до того, как его в цепях пригнали в Вермильон. И если они выдержали все это время, трудясь по воле некромантов с Затонувших островов, несколько лишних дней погоды не сделают. Впрочем, этого я не мог ему сказать. По большей части потому, что меня вполне устраивают мои зубы, ну и ангел, что шептал мне, точно не одобрил бы — а разругаться с ангелом, живущим у тебя под кожей, точно не лучшая идея. Этот ангел самый вредный. — Мы и так поспешаем, с чего бы вдруг именно сейчас набирать скорость?

Я решил: пусть он скажет это сам. Лгать самому себе вслух, да еще и при свидетелях, труднее. Пусть он сам скажет, что и правда верит, что его жена и ребенок живы.

— Сам знаешь.

Он мрачно взглянул на меня.