Кристофер Сташефф - Камень Чародея

— Далеко до моря? — спросила Гвен. «Двадцать миль или чуть больше, мама. Не меньше двух дней пешего пути».

— Какие-нибудь препятствия? — спросил Род. «Хочешь взглянуть на болота и топи?»

— Не будем расстраиваться, — вздохнул Род. — Спускайся, сын, и посмотрим, что припасли для нас эти болота.

Это они узнали еще на пути к ним. Шагая по дороге, они вышли на заросшую кустарником равнину, обозначавшую край болота, и сразу заметили впереди группу людей. А еще дальше — другую. Род нахмурился.

— Что это? Процессия?

— Наверное, — сказал Грегори. — И сзади, папа. Род оглянулся и увидел в ста ярдах за собой еще несколько человек.

Кажется, мы становимся популярны.

— Не мы, а болота, — заметила Гвен.

— А почему среди их детей только совсем маленькие? — спросила Корделия.

— Интересная мысль, — Род пошел быстрее. — Давайте спросим.

Они догнали группу впереди — двое мужчин, две женщины лет сорока, женщина около шестидесяти и три малыша.

— Куда вы идете? — спросил Род, но те продолжали брести, словно ничего не слышали. Род сдержал раздражение и уже собирался спросить снова, когда Фесс заметил:

— У них повязки на голове, Род. За музыкой камней они тебя не слышат.

— Пожалуй… — Род постучал по плечу первого крестьянина.

Тот отшатнулся, как критик, услышавший отсчет времени, потом увидел Гвен и детей. Он слегка успокоился, вот только на Магнуса и Корделию смотрел осторожно, едва ли не враждебно.

Голоса детей послышались в голове Рода.

«Кто это так его запугал, папа? Чего он боится?»

«Нас, сестра, — ответил Магнус. — Но почему он боится юноши и девушки?»

— Давайте спросим, — Род навострил уши и спросил: — Ты меня слышишь?

Спросил громко и отчетливо. Крестьянин нахмурился и покачал головой. Потом снял повязку с головы, извлек воск из ушей и сразу поморщился.

— Ай! Какой шум! У вашей милости должна быть важная причина, чтобы лишать меня защиты.

— Я лишь хотел спросить, почему так много людей идет к болотам, — крикнул Род, пытаясь перекрыть потоки музыки.

— Чтобы скрыться от вопящих, — ответил крестьянин. — Послушай, не спрашивай больше, пока мы не доберемся до убежища, прошу тебя, — но все же не отвернулся: Род явно принадлежал к дворянству.

Род недовольно разрешил:

— Ну, ладно. Можешь идти!

Крестьянин благодарно улыбнулся, заткнул уши и вернул на место повязку. Он явно успокоился, улыбнулся Гэллоугласам и побрел дальше в сторону болот.

— Неужели они и вправду ищут убежища от музыки? — спросила Корделия, широко раскрыв глаза.

— Еще бы, — заверила ее Гвен. — Я этому не удивляюсь: настоящая какофония.

— Нет, мама! Она красивая! Ну… не красивая, а привлекательная!

— Будь я проклят, если это можно назвать привлекательным, — проворчал Род. — Пошли, семья. Если впереди тишина, я хочу туда.

— Как скажешь, — вздохнул Магнус и последовал за отцом.

— Магнус, — заметил шедший за ним Фесс, — тебе обязательно добавлять лишний шажок к каждому шагу?

— Это никому не вредит, Фесс, — меланхолично отозвался Магнус, — а музыка настолько наполняет меня энергией, что мне нужно как-то ее высвобождать.

— Ну что ж, раз нужно, то нужно, — конь вздохнул и последовал за семейством, вспоминая, как Уилл Кемп проплясал от Лондона до берега моря, ни разу не шагнув нормально в течение девяти дней.[8]

Земля по обе стороны от дорога стала совсем болотистой. Скоро появились и небольшие лужи. Только здесь семейство крестьян наконец-то остановилось и сняло повязки и затычки, вначале осторожно, потом со вздохами облегчения.

— Это на самом деле было нужно, мама? — спросил десятилетний мальчик.

— Может, не для тебя, милый, — ответила маты, — но для меня наверняка.

— Нам очень не хотелось, чтобы и тебя увлек этот шум, как твоих брата и сестру, — объяснил отец.

— Какой шум? — удивился мальчик. — Очень красивая музыка.

И действительно. На мягкой земле и музыка стала какой-то мягкой и мелодичной — и такой мирной, что Род вначале даже не услышал ее, пока специально не прислушался. В мелодии участвовало гораздо больше нот, и басовые звуки и ритм уже не подавляли.

— Да, здесь музыка и в самом деле хорошая, — согласился другой крестьянин. — Слава Богу, тут болото и больше не слышен вой, который преследовал нас последние два дня.

— Музыка доносится откуда-то спереди, — заметил Магнус.

— Поспешим туда, — предложил один из мужчин, — мне не терпится добраться до убежища.

И все снова собрались в путь, но дорога стала такой узкой, что Гэллоугласам пришлось пристроиться сзади.

— Супруг мой, — шепнула Гвен, — потолкайся среди этих людей и разузнай, почему они так стремятся укрыться в болотах.

— Как хочешь. Но я бы сказал, что это совершенно очевидно, — Род зашагал быстрее и догнал крестьян. — Если не возражаешь, добрый человек, я хочу расспросить тебя кое о чем.

— Конечно, милорд! Что ты хочешь узнать?

— Ну, для начала — как вы узнали об этом месте?

— Весть о нем пробежала по всем фермам и деревням, — первой ответила жена крестьянина, — везде, где народ стонет от этого дикого шума, который начался несколько месяцев назад.

Итак, больше двух месяцев, заметил Род.

— А вам все это время приходилось выполнять ежедневную работу?

— Вот именно, и с каждым днем это становилось все труднее и труднее, — вздохнул крестьянин. — Сосед рассказал мне, что в болоте есть убежище, но у нас не был убран урожай, и поэтому мы продолжали работать.

— Но голова у нас болела все сильнее, — продолжила его жена. — Мы затыкали уши воском, перевязывали их повязками, но резкие звуки пробивались, и больше мы не смогли это выносить.

— Я начал спотыкаться на пастбище, — добавил другой крестьянин. — Спотыкался и за плугом.

— Вскоре бремя стало невыносимым, — сказала его жена, — и потому мы бежали сюда, в убежище.

— Но всех остальных детей у нас похитили, — мрачно проворчала первая женщина.

— Похитили детей? — воскликнула Корделия. — Кто совершил такое злодейство?

— Музыка, девушка, — угрюмо ответил первый мужчина. — Музыка увела всех наших старших детей.

— Как это? — но в голосе Корделии прозвучало предчувствие: она вспомнила молодежь, которую видела в пути.

— Нашему сыну двадцать. Он первый начал дергаться в такт музыке, — чуть не плача рассказывала вторая женщина. — А дочери четырнадцать. Она сначала только кивала головой и пела песни без слов за работой…