Эрик Ластбадер - Дай-сан

— Хватит уже надо мной издеваться!

Он попятился, отступая от стоящего перед ним существа.

— Я служил тебе верой и правдой. Я загубил столько жизней во имя твое. Что ты сделал со мной теперь? Что ты сделал со мной?

Он цеплялся ороговевшими пальцами за рога. Черные губы дрожали. Он рассмеялся, и смех его был ужасен.

— Сила. Куда она делась, вся сила? Отпусти меня. Отпусти. Забери из этого ада…

Здесь нет богов, Сетсору, раздался его голос, наполненный странной вибрацией. Олень дернулся, словно ужаленный.

И только теперь — в первый раз — всмотрелся в силуэт, застывший перед ним.

— Кто ты, при виде которого сердце мое наполняется страхом?

На этот вопрос я тебе не отвечу, потому что еще не знаю. Я только знаю, кем был когда-то, давным-давно. И все же твой страх — это и мой страх тоже.

—  Правда? — Олень замер на месте, вытянув шею вперед. — Такой тусклый свет. Я плохо вижу тебя.

Он придвинулся поближе.

— Ага! Теперь знаю, я чувствую. Ты из леса. Ты меня выследил, точно зверя…

Не тебя. Другого.

—  Он мне сказал, что ты умер.

Но я здесь.

—  Я сказал, что ты искал меня в лесу. Что пока ты жив, мне не будет покоя. Ты будешь травить меня…

А еще он сказал, что я умер.

—  Он не стал бы мне лгать.

Он уже солгал.

—  Что тебе от меня надо?

Расстояние между ними заметно сократилось, хотя ни тот ни другой как будто не сдвинулись с места.

Чего надо нам друг от друга?

Голова дернулась, широкие ноздри раздулись.

— Мне вообще ничего не надо — только вернуться назад, в лес под Камадо.

Может быть. В свое время.

—  Он был прав. Ты хочешь моей смерти!

Глаза налились бешенством.

Я не сделаю тебе ничего плохого. И подумай — почему?

Сетсору расхохотался:

— Не сможешь!

Они сошлись в битве, в долгом сражении без конца и без смерти. Он понял это мгновенно. Он знал, что должен разрешить эту головоломку. Разрешить во что бы то ни стало. Иначе они ввяжутся в схватку за пределами самого Времени.

Он был напуган, но подавил нарастающий страх — просто отбросил его от себя. Попытался подумать. Главное — не забывать. Если забудешь… провал… пустота… Огромная косматая голова заметалось у него перед глазами.

— Я ничего не боюсь. Я убиваю, и все!

Олень, кажется, снова впадал в истерику. Она захватила его, сдавила. Чтобы уже никогда его не отпустить. Никогда.

Плотная и глубокая темнота опустилась на мир. Ночь, которая не была ночью. Беззвездная и бесконечная. Черное покрывало. Спать. Уснуть. Саван…

Прорыв сквозь трепещущую пелену. Паруса. Наверх. Крики морских птиц. К теплому солнцу. Ушел. Ушел…

Думай!

Неба нет, горизонта нет, нет земли.

Объятые чернотой.

Они бьются друг с другом, падая и поднимаясь опять. Парализующее смятение. Паника истощает силы. Надо взять себя в руки.

Сосредоточиться. Существование сужается до…

Снова — прикосновение страха. Но это уже другой страх. Что-то крадется во тьме, приближается… И он знает, что это.

Запредельное.

То, что таится за гранью смерти.

Конец.

Нет!

Ничем не сдерживаемое смятение разлилось штормовой волной чувств, и он сразу расслабился, всем своим естеством ощущая его громогласное, оглушительное приближение. Теперь — на отмель. Стоять до конца.

В глубину.

И тут его вдруг озарило — как будто пронзило сияющей молнией. Ослепило энергией.

Ты не причинишь мне вреда, ты не сможешь, сказал он.

Глядя в глаза Сетсору.

Приближаясь.

Без воздуха.

Ты понимаешь, сказал он. Скажи мне, кто ты.

—  Что ты имеешь в виду?

Ты знаешь.

Конвульсивное сжатие темноты.

— Ты сумасшедший!

Взмахи мерзостных крыльев.

Все будет кончено, если ты мне не скажешь.

Сетсору тоже почувствовал это. Теперь.

Я знаю, а значит, и ты должен знать.

—  Боюсь, что…

Это все, что осталось ему. У него.

И все-таки что-то осталось.

Скажи мне.

—  Я, — прохрипел Сетсору, — это ты.

Шелест ветра, и это ушло.

Внизу, далеко-далеко внизу, в самом центре мироздания, извивалось оно — безголовое существо, чье туловище бесконечно тянулось в пространстве. Оно ворочалось, корчилось и блестело, постоянно меняясь и пребывая вовеки неизменным.

Снизу до них долетел шквал соленого ветра. Начали проявляться цвета.

Тело Оленя содрогалось от рыданий. Они удерживали друг друга, обливаясь соленым потом, а потом как бы слились воедино и оказались друг в друге, связанные нерушимыми узами, и теперь он наконец ощутил в отношении Сетсору другое чувство, которое он затруднился бы определить.

Они стали одним существом.

Энергия заструилась в них, и он-они-он увидел бесконечные фанфары живого грома; услышал многоцветное небо, перетекающее из розового в ослепительно белый, из белого — в голубой, из голубого — в лиловый, из лилового — в серый, потом — в коричневый, золотой и оранжевый, потом — в цвет пламени, потом — в цвет ржавчины. Он ощущал взмахи крыльев гусей и ржанок, живыми вымпелами устремившихся на восток. Праздничными парадными знаменами. Он ощущал, как работают мышцы, которые движут этими крыльями.

Один.

Мгновенная вспышка холодного чистого серого цвета.

Зеленое полубеспамятство.

Тепло.

Словно что-то плывет через морские пещеры, у самых основ мироздания — такое знакомое… как будто когда-то, давным-давно, оно уже было здесь. Или ему тогда только казалось, что было.

Он плыл в зыбком мареве мимо отвесных базальтовых и гранитных скал в основании мира. Он рос, увеличиваясь в размерах. Отращивал голову и торс, руки и ноги, ладони и ступни. Постепенно черты его приобретали единственную выразительность, отличавшую его от других. Он протянул руку и прикоснулся к покатому склону Эгира, клубящегося, колыхавшегося, необъятного.

Рядом с ним нарастала структура мира, и он сам тоже рос, медленно вращаясь вокруг своей оси, касаясь шершавой шкуры исполинского существа. Его как бы вскрыли, разрезали вдоль по бокам, от подмышек до самых ступней, и кровь лилась из него черными вздувающимися облаками — пыль другой жизни. А потом кожа мгновенно срослась, но не по линии разрезов. Окрашенная, исполосованная рубцами, татуированная… Он превратился в живой иероглиф, заключавший в себе, может быть, и историю всего человечества.

Снова лопнула кожа, кости раскрошились, кальций и фосфор пылью просыпались в воду. Но беспокойное море, уже само по себе насыщенное этими веществами, влило их обратно в разъятое тело. Из омытых соленой водой элементов сложились новые кости необычной длины, соединенные между собой с величайшим искусством.