Александр Рыжков - Они мечтали (Сборник рассказов)

Пашка тут же выбрал самый дорогой коктейль, блинчики с красной икрой, тортик и гранатовый фрэш. Лиза была менее требовательной и согласилась только на пиццу с молочным коктейлем. Ну, и тортиком вон тем, очень аппетитно выглядящим. Хорошо, что я вчера зарплату получил…

Официантка долго не несла заказ. Ничего страшного. Всё хорошо. Моё настроение ничто не испортит. Ни дождь, ни выходки сына, и уж тем более – плохое обслуживание. Стоит только взглянуть на дочурку, сразу тепло на душе становится. Так похожа на мать…

Еда, к моему удивлению, оказалась очень пристойной, можно даже сказать – вкусной. Пашка запихивался как троглодит. Но это и к лучшему. Хоть какое-то время не будет кидаться в меня своими колкостями. Лизка тоже очень увлечённо ела. Всё нахваливала тортик. А когда пришла пора нам собираться и ехать в кино, она вдруг начала задыхаться. Свалилась на пол, держась обеими ручками за горло. Вся покраснела, бедняжка, глаза слезились, тело покрылось пятнами. Чёрт, это ведь аллергическая реакция. Я схватил официантку за шиворот. К своему дикому ужасу я узнал, что в съеденном дочуркой торте был мёд. Как я мог не спросить об этом до того, как его принесли? У Лизы страшная аллергия на мёд.

– Ты тварь, сволочь, подонок! – орал Пашка и бил меня кулаками. – Ты ублюдок, гад! Тебе мало смерти мамы?! Хочешь и сестру мою убить?!

Благо, у входа стояло такси. Держа в руках задыхающуюся Лизу, я заскочил на заднее сиденье и приказал гнать что есть силы в ближайшую больницу. Сынишка сидел спереди и звонил Анжелине, родной сестре моей покойной жены. После автокатастрофы она настояла на суде. Перекрутила все факты и взяла опеку над моими детьми. Я всегда знал, что она стерва, но чтоб воровать чужих детей… Я удивляюсь, как это она меня ещё в тюрьму не упрятала.

Мы успели вовремя. Врач сделал Лизе укол эуфилина и напичкал всевозможными таблетками против аллергии. К вечеру, как он пообещал, её можно будет забирать домой. Домой…

Прибежала Анжелина. Как дикий зверь она накинулась на меня, надавала пощёчин, прокляла и пообещала добиться отмены судового решения видеться с детьми. Ну что ж, может быть, так оно и будет. Но пока я ещё имею на это право. Поэтому я пробыл в больнице до того, как Лизе стало лучше. А этого не так долго пришлось ждать, как обещал доктор. Приблизительно через час она уже пыталась вскочить с кровати.

Анжелина повезла детей к себе домой. Я даже и не надеялся, что смогу поехать с ними. Но с Лизочкой всё в порядке, а это самое главное.

Домой я решил пройтись пешком. Всё равно делать больше нечего. Кончился дождь, и майское солнце выползло из-за туч. Я брёл по бульвару. Погружённый в тяжёлые думы. Волны речки бились о гранит. Тёплый ветерок ласкал раскрасневшееся от пощёчин лицо, сдувая на него капельки с кленовых листочков. Влажный запах земли. Как я люблю этот запах… Нет, я не виноват в смерти жены. Мы тогда ехали с вечеринки. Я сел за руль подвыпившим. Но Лиза была гораздо пьянее. Это не первый раз, когда мы так возвращались домой. Конечно, надо было вызвать такси, а машину забрать утром. Но кто же мог знать? Кто?! Я ничего не нарушил. Грузовик не затормозил на красный и врезался в нас со стороны, где сидела Лиза. Она умерла через несколько часов в больнице, а я, к сожалению, выжил… Анализ моей крови выявил алкоголь. Водитель грузовика стоял на своём, мол, ехал на зелёный. В общем, мне выпал очень плохой карточный расклад. А бездетная Анжелина этим воспользовалась.

Вдруг тишина разорвалась на мелкие кусочки злым лаем. Десятки бродячих собак, сбившихся в стаю. Их глаза горят бешенством, из их пастей течёт пена. Они бегут на меня…

Рыжков Александр Февраль, 2008 год

Меркурий-13

Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, неслучайно самоубийство осуждается как акт безнравственный.

Тонкие женские пальчики прижимали к ладони закупоренный сосуд. Юми энергично встряхивала его, вспенивая мутно-белёсую жидкость. Делала она это машинально. Мысли её давно абстрагировались от работы и за доли секунд проделали расстояние в сотни килопарсек.

Она вновь оказалась в родном городе Киото.

Но столь любимые с детства исполинские небоскрёбы, воздушные парки и наземные памятки многотысячелетней культуры не наполняли сердце той же радостью как когда-то. Автофлаер с каждым проделанным километром приближал неизбежное. Рядом сидел Борис и возбуждённо глядел в окно. Где только он не побывал за свои три с лишним десятка лет – в Японии не был ни разу. Но даже невозмутимая беззаботность любимого не могла лишить Юми тягучих переживаний.

Припарковав автофлаер на стоянке трёхсотого этажа, Юми и Борис направились к входу в жилую секцию.

Дверь беззвучно разъехалась. В коридоре стоял отец. Изрезанное морщинами лицо выражало что-то среднее между строгой радостью и презрением.

– Проходите, – холодно бросил он даже не обняв дочь, с которой в живую не виделся около пяти лет.

Юми наполняло отчаяние. Её и без того бледное лицо стало белее февральского снега. Взглянув на него, даже неисправимый оптимист Борис заволновался.

В гостиной ждала мать – пожилая женщина в кимоно. Улыбка тут же исчезла с округлого лица, стоило ей взглянуть на избранника дочери.

– Прошу к столу, – выдавила она из себя на ломанном русском.

Все уселись на циновку. На низком столе стояло четыре пиалы наполненные супом с лапшой, рядом лежали палочки хаси, крохотные стаканчики и сложенные в несколько раз белые полотенца, а в центре фигуристыми узорами блестел кувшин с саке.

Борис впервые оказался за одним столом с японской семьёй, ревностно чтившей традиции своей страны. Юми неоднократно рассказывала ему о строгих нравах отца и непоколебимых устоях матери. Но разве можно что-то воспринимать всерьёз, когда оно в сотнях килопарсек от тебя? Встреча с родителями возлюбленной представлялась ему очень смутно и, конечно же, гладкой как китайский шёлк. Разве кто-то может устоять перед шармом и обаянием молодого доктора микробиологических наук? Видимо, не всё так просто… Нужно было во что бы то ни стало понравиться им. А для этого: хотя бы не опозориться за трапезой. Лишь бы не перепутать наставлений Юми…

Родители молча глядели на Бориса. Юми взяла салфетку и принялась вытирать лицо и руки. Борис последовал её примеру. То же сделали и родители.

– Итадаки масу! – почти вежливо сказал отец. Мать и Юми с улыбкой повторили.

– Итаки мау! – попытался повторить Борис и тут же смутился, ощутив на себе недобрый взгляд матери.

Мать разлила саке по стаканчикам. То ли от волнения, то ли по привычке выработанной годами, Борис выпил залпом. Слабенький градус и тёплая…