Андре Нортон - Волшебник Колдовского мира

Я продолжал вспоминать. Каттея, юная, чистая душой, весёлая танцует на зелёном лугу, и на её пение к ней с неба слетаются птицы. Смеющаяся Каттея, протянув руку, отламывает с карниза сосульку и подносит к губам, а вокруг заснеженный морозный сад, переливающийся бриллиантами под зимним солнцем. Каттея роняет сосульку и тихим свистом подзывает снегиря… Каттея ныряет в речную прохладу и плывет с нами наперегонки, но, увидев запутавшегося в тростнике детёныша выдры, останавливается, забыв обо всём, и заботливо вызволяет малыша из плена… Каттея сидит между нами при свете очага, слушая сказки Ангарт…

— Не надо! — мольба стала слабее и глуше. Я вспоминал и вспоминал, не отнимая лап от шарфа и меча — моих талисманов, на которые я только и мог рассчитывать во владениях Динзиля.

Каттея бежит с нами по золотому жнивью, вместе с поселянами мы вяжем снопы. Каттею, по старинному обычаю, выбирают встречать с праздничной чашей приезжающих. Она идёт собирать дань и возвращается довольная удачей, смеющаяся — звенит наполненная чаша: мимо проехал целый отряд всадников, и каждый бросил монету.

Вот какую Каттею я вспоминал, но только не Каттею-колдунью, идущую к нынешней, здешней Каттее, которую я не знал, которую боялся.

— Кимок… Кимок, где ты?

Сначала я подумал, что это голос Каттеи из моих воспоминаний — совсем юный, неуверенный, почти растерянный.

Я открыл глаза и огляделся. Где я? В каком-то «надёжном месте», как сказал Динзиль. Но теперь я чувствовал себя увереннее. Хотя вряд ли у меня для этого были основания. Но в безнадёжной ситуации человек способен на самое стойкое сопротивление и, случается, побеждает — просто потому, что уже нечего терять.

— Кимок… где же ты?

— Я здесь и скоро приду к тебе, — ответил я, хотя совсем не был в этом убеждён.

Я с трудом поднялся во весь рост, сжимая рукоять меча.

— Каттея! — снова выслал я вперёд летучее имя. Оно исчезло, достигнув каменной поверхности, и я подошёл к стене.

На ощупь она была сплошная, но моя решимость не убывала. Я направил меч остриём в стену, снова произнес слово «Ситри» и — на удачу — ещё несколько слов из Лормта.

Рукоять обожгла мне лапу, но я не дрогнул. Остриё меча скользнуло по стене и остановилось в углу на стыке двух плит. Я повторил заклинание, и каменная поверхность сама расступилась перед мечом — он проложил мне дорогу сквозь камень, как до этого — сквозь зловонную жижу. Я вышел из темницы и снова оказался в подземном круглом помещении, откуда вела лестница в Чёрную Башню.

Я снова стал подниматься по ступенькам и попал в первую комнату. Но теперь обстановка в ней была более реальной, предметы меньше походили на собственные призраки. Я протянул лапу к шкафу, чтобы потрогать его — и чуть не выронил меч. Что это у меня — лапа или человеческая рука? Я увидел пальцы! Они скрылись в чудовищной шкуре — и снова появились.

Я был потрясён. У существа, которое показал мне Динзиль, назвав его Каттеей, голова и руки женщины сочетались с телом чудовища. Голова и руки нужны были ей, чтобы колдовать. Динзиль сказал… к ней вернётся человеческий облик… когда она будет полностью подчинена его воле. И вот… я протянул перед собой другую лапу: да, и эта лапа переходила в руку. Но лапа была реальной, а рука только призраком.

Отчего произошла эта перемена? Не связал ли я себя с миром Тьмы, прибегнув здесь к заклинаниям? Но разве был у меня другой выход? Я поднялся по лестнице в столовую. И здесь тоже очертания предметов стали рельефнее, цвета — ярче. Каттея… Неужели она так и останется невидимой для меня, а я — чудовищем, вызывающим в ней только ужас?

Последняя лестница. В конце виднелся открытый проём люка. Если Динзиль снова поджидал меня наверху, то он обладал явным преимуществом. Я держал перед собой меч. Ни разу в этом мире на нём не загорались руны, но теперь я полностью зависел от меча и полагался на него, как военачальник перед битвой полагается на испытанных разведчиков.

Я добрался до конца лестницы. Пока всё было тихо. Я с трудом протиснулся в люк и увидел столик с зеркалом, но двигавшегося гребня не было — комната казалась совершенно безжизненной.

— Каттея! — мысленно позвал я. Зримое имя пронеслось в тёмную противоположную часть комнаты, где на стене висел гобелен. Навстречу мне из мрака двинулось существо, которое показывал мне Динзиль, только голова была прозрачная и сквозь неё проступал овал, лишённый черт, похожий на голову плакавшего чудовища. Это существо передвигалось с таким же трудом, как и я, и смотрело на меня с ужасом, словно увидело оживший кошмар.

— Нет! — пронзительно крикнула, почти взвизгнула она.

Пусть даже я теперь потерял бы её, до неё оставался всего один шаг.

— Я же Кимок!

— Но Динзиль говорил… в тебе нет зла, ты не можешь быть таким отвратительным. Я же знаю тебя… твои мысли, твою душу…

Я вспомнил, как Динзиль злорадно объяснил мне, что здесь человек выворачивается наизнанку и взгляду открывается его душа. Но я знал, что он лжёт. Если тоже самое он сказал Каттее, и она поверила, то надо было как можно скорее переубедить её, иначе мы бы оба пропали.

— Думай самостоятельно, не считай мысли Динзиля своими!

Не слишком ли я был резок, не решит ли она снова, под воздействием его колдовства, что мной движет ревность?

Я протянул к ней лапу, в которой проступала рука. Каттея смотрела на неё, не отрываясь, широко раскрытыми глазами. Я хотел дотронуться до её волос. Каттея отпрянула, но я крепко схватил её за руку и потащил к зеркалу. Я не знал, увидит ли она то же, что и я, но изо всех сил сжимал рукоять меча, горячо желая, чтобы она увидела.

— Нет! Нет! — она вырвалась и отшатнулась от зеркала.

— Я пропала… пропала… — она повернула голову, которая теперь становилась то гладким овалом без лица, то снова её собственной головой, и посмотрела на меня. — Это из-за тебя… ты всё испортил… Динзиль предупреждал… Я пропала! — в отчаянии она ломала руки; никогда в жизни я не видел сестру такой несчастной и потерянной. — Динзиль! — она оглядывалась по сторонам. — Прости! Спаси меня! Спаси меня! — со страстной мольбой твердила она.

Мне было мучительно больно видеть её сломленной. Та Каттея, которую я знал прежде, могла глубоко страдать, но всегда боролась до конца и ни перед кем не унижалась.

— Каттея, — я снова протянул к ней лапу, но она отступала всё дальше, глядя на меня безумными глазами, заслоняясь руками. — Каттея, опомнись!

Что мне было делать? Прибегнуть к заклинанию, означало сильнее связать себя с этим миром, но другого выхода у меня не было, иначе я окончательно потерял бы сестру.