Мария Теплинская - Короткая ночь

И тут еще одна страшная догадка пронзила ей сердце. Да, Ясь не отступился от нее, не побрезговал, как другие, но почему? Только ли в том дело, что он любит ее, несмотря на тот давний родительский грех, что не боится никакого людского суда, или же… Или же он просто е щ е н и ч е г о н е з н а е т? А если узнает, то что подумает? Нет-нет, лучше не думать об этом…

А Савел, не глядя на нее, нервно расхаживал по горнице, что-то бормоча себе под нос. Он знал, что мать не простит ему этого. Ну что ж, хотя бы у Аленки теперь ума прибавится; хоть знать будет, кто же она такая есть, и не станет заноситься столь высоко. А то ишь чего выдумала — женихами бросаться! Дура, как есть дура…

Глава десятая

— Ну что ж, верно он тебе сказал, — тетка Хадосья задумчиво подперла щеку ладонью. — Могла бы и прежде у меня спросить: мне-то про то больше ведомо, чем Савке вашему. Мы же с матерью твоей подруги были — не разлей вода!

Голос этой бойкой и неугомонной обычно женщины теперь звучал негромко, неторопливо, и слышалась нем даже какая-то не свойственная ей грусть. Так говорят о чем-то давно минувшем, безвозвратно утраченном, или же о том, что могло сбыться и не сбылось.

— Как же они любились, кабы ты знала! О таком каханье песни впору слагать… Она и жить без него не захотела, за ним следом ушла вскоре… Ну, да об этом в свой черед! Я бы и давно тебе рассказала про них, только думала — ты и так знаешь.

— Откуда же мне знать было, тетечку? — вздохнула Леся.

Они сидели вдвоем на скамейке у Хадосьиных ворот. Дети ее разбежались кто куда, муж пошел к соседу — «словечком перемолвиться», так что кругом было тихо, никто не мешал.

— Ну как же? — удивилась в ответ Хадосья. — они ведь по осени венчались, а ты когда родилась?

— Весной…

— Вот то-то и оно, что весной! Вот и сосчитай до девяти: никак ведь не получается, верно?

— Да, пожалуй, — согласилась девушка. Она уже готова была признать, что не так все и плохо. Напротив, это замечательно, что она родилась весной, когда рушатся снега и прилетают жаворонки, когда пробуждается от долгого оцепенелого сна вся лесная, водяная, древесная и болотная жизнь… И какое это вообще чудо — быть самой собой, какая ты есть, и не беда, что не тем порядком на свет родилась; главное, что вот родилась и живешь! А она-то, глупая, еще не так давно мечтала быть белокурой, не нравились ей свои каштановые волосы! Нет, не нужно ей теперь ни других волос, ни других родителей, ни другой судьбы.

— Как странно, — промолвила она вдруг. — А я ведь о них совсем ничего не знаю, мне ведь ничего не рассказывали… Какая она хоть была, мать моя?

— Хороша была Ганна, красавица настоящая! У Галичей все девки удались, один Савка такой вот вышел… Но две другие тогда еще девчонки были, подлеточки, а вот Ганнуся уже в года входила. Одногодки мы с ней; помнится, обеим шестнадцатый тогда шел, как вот тебе сейчас. Да и Микифор тоже был хоть и хохол, а загляденье! Правду сказать, никогда я карих глаз не любила, но эти очи… Так и манят, так и мерцают золотой дымкой… Верно, про такие очи в сказках сказывают: куда ни глянет молодец — будто солнышком обогреет, цветики зацветут… Да, пригож был Микифор, хоть и не нашей красой. Мне вот, скажем, всегда белоликие нравились, а у него лицо было — словно медь золотая; загар к нему льнул — что котяра к юбке! Да и сам тоже: стройный да крепкий, а все же не совсем на нашу стать. Ростом высок, но не так чтобы уж очень, не такой, как Янка. Ты вот лицом на него похожа, а телом, видно, в другую родню пошла: такая гибкая да тонкая…

— Да откуда он взялся-то, тетечку? — перебила Леся.

— А откуда всегда чужаки берутся? На ярмарке, в Бресте — там они с Ганнусей впервые и свиделись. Да, вот ведь как оно бывает, — опять вздохнула Хадосья. — И жила-то она недолго, и горя сколько приняла, а все же до сих пор завидую я ей… Ну что у меня за жизнь? Серая, скучная, поглядишь — и внукам рассказать будет не о чем! И муж как муж, и дети — как у всех: знай галдят да есть просят! И замуж я вышла, как все прочие: посватали, сговорили, да и под венец! А вот у Ганны…

И Леся приготовилась нетерпеливо внимать, как же было у Ганны.

А было так.

Старики Галичи собирались тогда на троицкую ярмарку в Брест-Литовск. Везли продавать холст, перо, дзяги — все как всегда. Леся помнит: они так же ездили год назад — с Митрасем, дедом и Савкой. И как раз там она нежданно-негаданно повстречала отцовскую родню, о которой прежде только то и знала, что батька хохол был. Так отчего же и Ганне было не встретить там своего Микифора?

Галичам в то время нужны были деньги: старшая дочь входила в возраст, ей и жениха уже присмотрели — дельного да из хорошей семьи. Ганнусе он, правда, не больно нравился, но это, думали Галичи, беда невелика: стерпится, слюбится. Тэкля в свое время тоже не хотела выходить за Юстина; отец почти неделю продержал ее в холодном погребе на сухих корках, прежде чем вырвал согласие. И вроде ничего: худо-бедно век прожили, четверых детей вырастили. И с Ганной, глядишь, то же будет: заживет своим домом — дурь из головы сама выскочит!

Поехал тогда Юстин в Брест-Литовск на ярмарку, взял с собой и Ганну: пускай развеется девка, а может, и гостинец себе какой выберет.

Брест мало изменился с тех пор: та же набережная, которую затем резко сменял простой дощатый помост; те же высокие шпили старого костела. И дом с фигурным эркером, что привлек потом Лесино внимание и на который всякий раз «дивовался» Юстин, уже стоял на том же месте. И так же прогуливались по набережной захолустные щеголи и провинциальные дамы в запоздалых туалетах. Только дамские наряды в то время были иными: платья не пыжились, не топорщились на кринолинах, а, очень высоко подпоясанные, спадали живописными складками и волоклись подолом по земле. Да еще вместо вееров дамы не выпускали из рук шелковые «парасольки», которыми лихо вертели над головой.

И остановились тогда Юстин с дочерью в том же трактире, и так же балякал он с хозяином, и таким же лиловым фонарем светил налитой хозяйский нос.

Только вот приехали они в Брест не рекой, не на лодке, а добрались посуху, на скрипучей телеге, груженой мешками и тюками. Юстин шагал рядом с возом, ведя под уздцы свою кобыленку, а Ганна сидела сверху на мешках, да возле нее еще пристроилась подружка Хадосья, которая тоже со своей семьей приехала на ярмарку, и Юстин охотно взял ее к себе на телегу. Хадоська тогда впервые попала в большой город; все ее занимало, глаза разбегались, она не поспевала вертеть головой, дабы не проглядеть чего-нибудь занятного, и совсем затеребила свою подружку, которая, к Хадоськиному недоумению, была задумчива и невнимательна.