Кэйтлин Свит - Узор из шрамов

— Нет, — сказала я. Эта ложь без усилий соскользнула с моих губ.

— Может, она и безумна, — Селера посмотрела на Телдару, — но ее видения мне нравятся. — Она взглянула на меня. — Ты будешь прорицать мне завтра.

«Нет, больше никогда».

— Конечно, — ответила я и склонила голову.

— Самой сложной была первая часть. — Телдару ходил по комнате. Он смотрел на меня каждый раз, когда поворачивался и шел в другом направлении; смотрел, но не видел, погруженный в воспоминания о моих Путях и о том, что с ними сделал. — Во второй и в третий раз я сильно устал, но именно первый оказался сложнее всего. Надо было найти столько отдельных нитей — видения, разговоры, желания, воля: все те, что шли к твоему будущему. Это было мучительно, и я этого ожидал: я уже пытался делать такие вещи с другими. Тогда я ошибался, но не в этот раз — я знал, что у меня получилось, еще до Селеры.

Селера ушла. Мы вновь были одни. Я лежала на кровати и плакала. Мне было все равно, что он видит мои слезы. Я сама едва их замечала, только время от времени издавала глубокие, болезненные звуки, сотрясавшие все тело.

— Ты будешь видеть истинные видения, но твои рассказы о них будут ложью. Мне надо было найти все пути, которые делали это возможным! Только представь! А еще найти те, что могли этому угрожать, и избавиться от них. Выжечь до пепла.

Он сделал большой глоток вина из кувшина. Резким движением руки вытер влажные губы.

— Потом стало легче. Ты не сможешь отказать в просьбе о прорицании. Если слова произнесены, ты должна ответить — с этим никаких сложностей не было, как только я изменил первые Пути. Ты никому не скажешь, что я сделал, или что мы будем делать вместе, и ты никогда меня не оставишь. С этими было проще всего. Хотя к моменту, когда я закончил, у меня не было сил даже пошевелиться. Я едва успел тебя схватить, когда ты попыталась сбежать.

Теперь он меня видел. Улыбался, присев у постели. Рисовал круги из слез на моих щеках.

— Но сейчас ты понимаешь — это не имело бы значения. Если ты попытаешься рассказать обо мне, о том, что я делаю, если попытаешься рассказать правду, у тебя ничего не выйдет.

Он лег рядом. Я уперлась в него ладонями и коленями, но он не двигался, только притянул меня сильными руками еще ближе.

— Я сломаю, — сказала я. Проклятие, хотелось добавить мне, но ничего не вышло. Я сломаю проклятие. Он был так близко, что мое дыхание согревало мне лицо.

Он хмыкнул.

— Что сломаешь, дорогая? Еще посуду? Руку? — Он замолчал и долгими, медленными движениями начал гладить мою спину вверх и вниз. Когда он заговорил вновь, его голос был серьезным. — Не сломаешь. Только если найдешь другого провидца, достаточно сильного, чтобы изменить все Пути. Того, кто сможет вернуть их на свои места. А как это произойдет, если тебе не удастся его об этом попросить?

— Я тебя убью!

Он запустил руку мне в волосы и притянул так, чтобы я смотрела прямо на него. Его глаза двигались, как черные бурлящие воды моего видения.

— Если ты это сделаешь, твои Пути останутся такими навсегда. Только я могу восстановить их. Нет, Нола, если ты меня убьешь, то навсегда потеряешь шанс освободиться.

— Ты лжешь.

— И все же ты ничего мне не сделаешь, на всякий случай. — Он провел рукой от моего плеча до бедра и погладил его большим пальцем.

— Тогда я убью себя.

Он улыбнулся.

— Не убьешь. Твое дыхание, твоя кожа — ты совсем юная, моя дорогая, и ты будешь жить. Но не прячь свою ярость слишком далеко. Она делает тебя прекрасной и сильной. А для того, что мы будем делать, сила тебе понадобится.

— Я ничего не буду делать. — На последнем слове мой голос сломался.

— Будешь, потому что я скажу тебе. И потому, что если ты будешь хорошо себя вести и слушаться, я сам восстановлю твои Пути.

Мне хотелось ему верить; он увидел это на моем лице и улыбнулся.

— Обещаю, Нола. Если ты поможешь мне и простишь, я исправлю то, что сделал. Но ты должна быть хорошей. — Он вновь притянул меня к себе. Я вздрогнула и проглотила последние слезы, слушая стук его сердца, а потом уснула.

Когда я проснулась, он все еще был здесь. Он сидел на постели, положив одну руку мне на бедро, а другую — на платье. Я вспомнила все, глядя на чистые синие складки и шелковые ленты. Я вспомнила все разом и подумала: «Нет, этого не может быть, это не может быть правдой».

— Хочешь есть?

Я на него не смотрела. Я была голодна до боли, но ничего не сказала.

— Оденься, Нола. Мы идем на улицу.

«На улицу», подумала я, и все остальное исчезло.

Он встал и подошел к двери. Я ждала, что он отвернется, но он этого не сделал, и даже это не имело значения. Я стянула через голову грязную льняную рубашку.

— У тебя, разумеется, будет новая комната, — сказал он. — И ванная. Прямо сейчас. — Его глаза двигались, задерживаясь на моем теле, и я наклонилась, чтобы скрыть набежавшую краску (поскольку это, в конце концов, имело значение). Я подняла платье, и оно заскользило в моих ладонях, как вода. Я натянула его через голову и дала упасть, вспомнив то первое платье из шкафа в доме. «Значит, это не был дом твоей бабушки, — сказала бы я, если б могла. Если бы слова не касались его тайной жизни, а значит, были непроизносимы. — И я знаю, что Уджа — не твоя птица».

Он широко улыбнулся, словно услышал мои мысли.

— Дай-ка я заколю твои волосы. Они ужасно грязные, но что-то с ними все же можно сделать.

«На улицу, — подумала я, подходя к нему. — Сейчас ты выйдешь отсюда. Оставайся спокойной». Он вытащил из сумки несколько заколок и расчесок. Я ожидала, что у него получится плохо (как однажды у Бардрема, когда он пытался помочь Ченн с прической), но нет — он вставил их быстро и уверенно. Закончив, он освободил две пряди по бокам и взял мои щеки в ладони.

— Неплохо, — сказал он. — А теперь идем.

Я ожидала, что будет день, сияющий и ослепительный, как в тот раз, когда мне почти удалось отсюда выйти. Но свет был мягким и синим; я лишь немного прищурилась, ступив за порог. Дул теплый ветер, и я подставила ему лицо. Воздух пах дождем.

— Сюда.

Я едва его слышала. Казалось, я плыву так легко, что ничего не замечаю, кроме касания ветра и цвета воздуха. Вероятно, я пошла за ним. Деревья, темный пруд в сумерках — все они проплывали мимо меня, или я мимо них. Были люди, их лица, размытые и нечеткие. Мягкое, хмельное забытье, но вот Телдару взял меня за запястье и сильно сжал.

Первый, кого я увидела, был король. Он улыбался, хотя в его глазах читалось беспокойство при взгляде на меня (на мою походку, бледное лицо, худое тело и свободно висящее синее платье). Я улыбнулась в ответ. Потом огляделась: большой полутемный зал, украшенный гобеленами и уставленный длинными столами. Никто не сидел на лавках, хотя несколько слуг собирали тарелки. Я смотрела на еду и не могла отвернуться.