Олег Микулов - Тропа длиною в жизнь

(А если не оклемается…)

Качалась шкура, качались небо и ветви, нестерпимо болела голова, и каждое неосторожное движение отдавалось новым приступом боли. И приступом тошноты. С великим трудом Аймик перегнул голову через край своего такого неустойчивого ложа и его вырвало. Стало полегче. Ненадолго.

Должно быть, временами он впадал в забытье, но казалось, боль не оставляет его и там. И с открытыми ли, с закрытыми ли глазами – все качались и качались черные ветви на сером небе, падал и падал липкий снег, смешанный с кровью, и выплывала страшная оскаленная харя…

(Влево-вправо, влево-вправо, вперед-назад. И какой-то особенно мучительный толчок. С подковыркой…)

Потом пришел запах.

Сперва еле заметный, то наплывающий, то уходящий куда-то в сторону, вместе с качанием и приступами боли, он постепенно делался все сильнее и сильнее, словно люди, шедшие рядом, зачем-то с головой осыпали его палой листвой. Аймик просит, умоляет убрать эти проклятущие листья, – ведь дышать же нечем. Но его почему-то никто не слушает. Сыпят и сыпят… Может, он уже умер, и хоронят почему-то не в земле, а в листве?

Черная дыра. Глубокая, сужающаяся книзу. Он беззвучно падает в нее, стремительно и невесомо (только голова нестерпимо кружится), а навстречу…

поднимается…

кто-то…

кого нужно задержать, остановить во что бы то ни стало, иначе ЭТО займет его место, и тогда…

СЛУЧИТСЯ ТО, ЧТО УЖЕ БЫЛО КОГДА-ТО.

Стон. Ветви уже не просто качаются – кружатся. Голые, откуда же так воняет прелью? Уберите листья!

Журчит вода. По стенам и где-то там, внизу, в черной глубине. Не просто журчит – разговаривает. Не с ним – с той, кто его ведет сквозь мрак, окутанная нежно-голубым сиянием…

Тени зверей скользят мимо них и сквозь них и оседают на каменных стенах и сводах. Навсегда.

Маленькая девочка в странном одеянии показывает вверх и что-то беззвучно говорит. Мужчина, одетый не менее причудливо, поднимает факел и…

Голубое сияние заливает этих чудаков, и они растворяются, а Та, что несет с собой этот свет, нетерпеливо зовет его. Вот сейчас она обернется, и тогда…

РАДОСТЬ!

Но уже раздаются мерные, страшные удары. Бумм! Буммм! БУМММ!! Прямо по голове.

…Как больно! Снег ложится на лицо, и на том спасибо. Такой холодный… Если бы не эта качка… И еще запах…

На лице водяные брызги; почему-то соленые, и они снова и снова хлещут по глазам вместе с порывами ветра. Ходит ходуном кожаная лодка; он стоит на коленях, изо всех сил вцепившись в борта, и кажется, он здесь не один… А вокруг ничего, кроме воды, вздымающейся и опадающей воды да черного взлохмаченного неба, прорезанного молниями…

– Ты как, дружище?

…Кто? Ах да, Хайюрр. Какой-то… Все равно, лишь бы эти листья убрал и дал поспать!

– Хайюрр! Убери наконец эти листья! Видишь же, дышать не могу!

Ушел… Не слышит…

Глава 9 УХОДЯ – УХОДИ!

1

Аймик сидел на краю крутого обрыва, к основанию которого прилепились жилища детей Сизой Горлицы. Отсюда само стойбище почти полностью скрыто от глаз; только голоса доносятся. Женские. Да крики детей. Зато речная долина раскрывается во всей своей красе. Небесный Олень опустил в воду свои рога и сам, должно быть, не налюбуется, как блестит река в их сиянии. Далеко на другом, пологом берегу пасутся стада мамонтов. Аймик загибает пальцы один за другим, пытаясь сосчитать все эти стада, даже самые дальние, те, что и глаз охотника едва различает… Много! Взгляд скользит по перелескам (здесьдеревьев больше, чем там, на севере. Особенно таких, что на зиму теряют листву), возвращается на правый берег. Сейчас в дневном мареве не разглядеть, а вот под вечер или ранним утром, когда воздух прозрачен, далее дымки дальних стойбищ удается заметить. Сородичи Хайюрра…

Вот уже второе лето, как Аймик живет в общине детей Сизой Горлицы. Это место на круче, подле одинокой лиственницы, он открыл для себя и полюбил еще с прошлой весны. Сам нашел его? Да нет, не совсем. Рана зажила, да к весне голова стала болеть. Чем дальше, тем хуже и хуже. Колдун (Рамир – так его зовут) дал снадобье и велел, как ледоход начнется, наверх выходить, на ветер, и просить духов, чтобы зимнюю боль его унесла весна с ветром и льдом. Они приходили вдвоем с Атой и молча стояли и смотрели, и вспоминался ему другой ледоход. Когда к весенней свежести примешивался запах отцовской малицы…

(«…мы мужчины, сыновья Тигрольва. Наш великий Прародитель дал нам жен для того, чтобы они рожали наших детей и заботились о них и о нас. Мы должны кормить наших жен. Защищать наших жен. И наказывать их, когда они виноваты. Наши братъя-тигрольвы поступают так же. И ты будешь так же поступать, когда вырастешь и станешь нашим сородичем…»)

Нет! Все оказалось совсем не так, как пророчил отец!

…Подкрадывалась боль, и Аймик шептал слова, которым его научил Рамир:

– Отцепись, злыдня, вон твоя льдина, плыви-крутись, ко мне не вернись!

А потом они с женой так же стояли здесь и смотрели на Большой разлив. И летом приходили сюда, на теплую траву, когда колючий кустарник зацветал розовым цветом, и даже старое дерево, покрытое мягкими зелеными иглами, казалось не таким мрачным… Но с этой весны Аймик все чаще и чаще появлялся здесь один. Когда ему становилось плохо и одиноко. Как сейчас.

Как, почему все это произошло? Вначале все было так хорошо! Уже дома, на своей лежанке…

(Дома?)

…он сумел-таки избавиться от прелых листьев, чей запах не давал ему покоя. Уйти от навязчивых, мучительных видений. Возвращаясь в этот Мир, он прежде всего ощутил знакомые руки, укладывающие на его разбитый лоб что-то мягкое и прохладное, увидел склонившееся над ним лицо жены, услышал голоса, – слов не разобрать, но понятна тревога и забота… И почувствовал себя умиротворенным и счастливым, как… наверное, как в свою свадебную ночь. Ему казалось – да нет, он знал! — что вот, скитания кончены и он, Безродный, обрел-таки новых братьев и сестер. Хайюрр был прав: у них теперь – одна тропа, и разве он, Аймик, уже не показал это, пролив свою кровь в бою за Род Сизой Горлицы?

Почему же все изменилось? И как? Как? Постепенно. А почему?..

Вначале он не придавал особого значения мелочам. Ну подумаешь, не позвали на Совет, не пригласили в Мужской Дом. Правильно делают: ведь он еще не сын Сизой Горлицы. Вот будет усыновление, сделают его сородичем, тогда…