Марк Лоуренс - Король терний

— Перт, перемены, — сказала старуха. — Турисаз, Урус, сила. — Она отпихнула их в сторону, словно они мало что значили. Перевернула следующую. — Ваньо, радость. Перевернута. А эта — Кано, руна раскрытия.

Я поставил палец на Турисаз, и вельва резко, с шумом втянула в себя воздух, нахмурилась и попыталась оттолкнуть мою руку. Руна была холодной, рука старухи еще холоднее, кожа — тоньше бумаги. Она не называла руны на языке империи, но я знал старый язык севера по книгам Лундиста.

— Терновник, — сказал я.

Она хлопнула меня по руке, и я убрал ее. Старуха пальцами пробежала по рунам, пересчитывая. Она собрала руны и высыпала их в мешочек.

— Впереди тебя стрелы, — сказала она.

— Меня убьют?

— Ты будешь жить счастливо, если не сломаешь стрелу. — Она взяла флакон, и ее глаза уставились друг на друга. Старуха содрогнулась. — Открой свои ворота. — В другой руке у нее была руна Ваньо, будто она не прятала ее в мешочек. Радость. Она перевернула руну пустой стороной вверх. — Или не открывай.

— А что ты скажешь о Ферракайнде? — Стрелы меня не интересовали.

— О нем?! — Она сплюнула темный сгусток куда-то в шкуры. — Не ходи туда. Даже ты, Йорг, с твоим темным сердцем и пустой головой, должен знать это. Не приближайся к этому человеку. Он сожжет.

— Сколько камней у тебя в мешке, старуха? — спросил я. — Двадцать? Двадцать пять?

— Двадцать четыре, — ответила она и положила свою костлявую руку — пальцы все еще сочились кровью — на мешочек с рунами.

— Не много же у тебя слов, чтобы рассказать о жизни человека, — сказал я.

— Жизнь человека — простая штука, — ответила старуха.

Я почувствовал на себе ее руки, хотя в одной она держала флакон, а другая лежала на мешочке. Я чувствовал, как костлявые пальцы протыкали плоть и лезли внутрь, в пространство моей памяти.

— Нет, — сказал я. Я выпустил некромантию, ощутил ее кислотой в горле. Высушенные части тел у нас над головами закрутились, сухая лапка дернулась, черное ожерелье человеческих кишок начало потрескивать и извиваться, как змея.

— Ну как хочешь. — И снова старуха розовым языком облизала губы и отпустила меня.

— Зачем ты пришла сюда, Икатри? — спросил я, удивляясь, что вспомнил ее имя. Обычно человеческие имена не держались у меня в памяти. Возможно, потому, что они мало значили для меня.

Ее глаз посмотрел на меня так, будто она впервые меня видела.

— Когда я была молодой, молодой настолько, что ты, Йорг Анкрат, мог меня хотеть, о да, когда я была молодой, для меня бросили руны. Двадцать четыре слова недостаточно, чтобы рассказать жизнь женщины, особенно если одно из этих слов украдено мальчишкой, ожидая которого ей пришлось состариться. Я призвала тебя сюда, потому что мне это было предсказано очень давно, еще до того, как твоя бабушка появилась на свет.

Старуха снова сплюнула, на этот раз на шкуры под ногами.

— Ты мне не нравишься, мальчишка, — сказала она. — Ты слишком… колючий. Ты пользуешься своим обаянием, как клинком, но твое обаяние не действует на старых ведьм. Мы зрим в самый корень. Твой корень гнилой. Если что-то хорошее в тебе и осталось, то оно настолько глубоко запрятано, что мне не хочется его искать. Но я пришла потому, что мне это было предсказано, и еще было предсказано бросить тебе руны.

— Прекрасные слова я слышу от злой уродливой старухи, которая воняет так, словно она умерла десять лет назад, и которой не хватает вежливости, чтобы не болтать без толку. — Мне не нравилось, как на меня смотрели два ее глаза, и от того, что я оскорбил ее, легче не стало. Я лишь почувствовал себя четырнадцатилетним мальчишкой. Напомнил себе, что называюсь королем и нужно перестать искать кинжал у себя на поясе. — Зачем руны послали тебя раздражать меня, если у меня нет никакого шанса? Если я настолько безнадежен?

Старуха пожала плечами — дернулось висевшее на ней тряпье.

— Надежда есть у каждого. Призрачная надежда. Даже у раненного в живот есть призрачная надежда.

От ее слов мне захотелось сплюнуть, но королевский плевок может облагородить место. Да к тому же ведьме, чтобы навести порчу, достаточно и плевка, и пряди волос с головы. Потому я встал и соизволил едва поклониться.

— Меня завтрак ждет, хотя не уверен, что после нашей встречи еда полезет мне в горло.

— Будешь играть с огнем — сгоришь, — почти прошептала старуха.

— Зарабатываешь на пустой болтовне? — спросил я.

— Не стой на пути стрелы, — сказала старуха.

— Ценный совет, — я попятился к выходу.

— Принц Стрелы получит трон, — процедила она сквозь плотно сжатые губы, словно слова обжигали. — Сведущие знали об этом еще до рождения отца твоего отца. Скилфа рассказала мне о многом, когда бросала мне руны.

— Я не верю предсказаниям, — сказал я и потянулся к пологу.

— Почему ты не хочешь остаться? — Она похлопала по набросанным рядом с ней шкурам. Ее розовый язык облизнул губы. — Тебе это может понравиться. — Сейчас на ее месте сидела Катрин в темно-синем атласном платье, в котором она была в ту ночь в комнате. В ту ночь, когда я ударил ее.

И я побежал. Под дождем, преследуемый хохотом Икатри. Моя смелость неслась впереди меня. О завтраке даже не хотелось думать.

Пока все сидели за столом и ели, я покачивался в кресле у холодного камина. Подошел Макин, он держал в руке кусок жирной баранины на косточке.

— Что-то интересное узнал? — спросил он.

Я ничего не ответил, лишь разжал ладонь. На ней лежала Турисаз, терновник. Невеликий подвиг украсть руну у одноглазой старухи. Одна-единственная руна была высечена на тусклом камешке. Терновник. Мое прошлое и будущее лежало на моей ладони.

20

ЧЕТЫРЬМЯ ГОДАМИ РАНЕЕ

Макин творил чудеса с людьми. Стоило ему провести с ними полчаса, и он уже был душой этой компании. И ничего особенного ему не нужно было делать. Ни к каким хитростям он не прибегал, даже не пытался. Каждый раз он находил новый подход, но результат оставался одним и тем же. Он был убийцей, жестоким человеком, и в плохой компании делал плохие дела, но через полчаса ты уже хотел, чтобы он был твоим другом.

— Доброе утро, герцог Маладон, — поприветствовал я его, когда в сопровождении вооруженных топорами солдат он вошел в парадный зал и стряхнул капли дождя с волос. Рядом с возвышением для хозяина дома стояло кресло, в котором сидел Макин. Он протянул герцогу кувшин с пивом и сделал глоток из своего. Можно было сказать, что так они сидят каждое утро уже лет десять.

— Король Йорг, — сказал герцог. К его чести, он свободно называл меня королем, хотя я был облачен в дорожное тряпье.