Сара Дж. Маас - Двор шипов и роз (ЛП)

Я не смогла заставить себя упомянуть о последнем, мерзком моменте, когда другие кредиторы со своими дружками пришли сломать ногу моему отцу.

— И тогда ты начала охотиться?

— Нет. Несмотря на то, что мы перебрались в тот дом, оставшихся денег нам хватило ещё на три года, — сказала я. — Я начала охотиться, когда мне было четырнадцать.

Его глаза блеснули — ни следа война, вынужденного принять ношу Высшего Лорда.

— И вот ты здесь. Чему ещё ты научилась сама?

Может быть, это был зачарованный пруд или, возможно, это была искренняя заинтересованность в вопросе, но я улыбнулась и рассказала ему о годах в лесу.

***

Уставшая, но удивительно довольная несколькими часами купания, еды и отдыха в долине, на Люсьена я взглянула, когда мы ехали обратно в поместье во второй половине дня. Мы проезжали широко раскинувшийся луг молодой весенней травы, когда он поймал мой взгляд в десятый раз, и я приготовилась, когда он отстал от Тамлина.

Его металлический взгляд сузился на мне, в то время как другой оставался настороженным, не выражающим восторга.

— Да?

Этого было достаточно, чтобы убедить меня ничего не говорить о его прошлом. Я бы тоже ненавидела жалость. И он не знает меня — не достаточно хорошо, чтобы гарантировать что-либо, кроме негодования, если я принесу ему соболезнования, даже если его горе гложет меня изнутри.

Я дождалась, пока Тамлин не отъехал достаточно далеко, чтобы даже его слух Высшего Фэ не уловил моих слов.

— Я никогда не скажу тебе «спасибо» за твой совет с Суриэлем.

Люсьен напрягся.

— Правда?

Я посмотрела вперёд, на то, как легко едет Тамлин, а лошадь совершенно не обременяет могучий всадник.

— Если ты всё ещё хочешь моей смерти, — сказала я. — Ты должен постараться немного сильнее.

Люсьен выдохнул:

— Это не то, на что я рассчитывал.

Я уставилась на него долгим взглядом.

— Я бы и слезинки не проронил, — поправился он, и я знала, что это правда. — Но то, что случилось с тобой…

— Я пошутила, — сказала я, слегка улыбнувшись ему.

— Ты, вероятно, не сможешь простить меня так просто за то, что отправил тебя в опасность.

— Нет. И часть меня только и хочет того, что задать тебе трёпку за то, что не всё сказал о Суриэле. Но я понимаю: я человек, убивший твоего друга, и который теперь живёт в твоём доме, а ты должен мириться с этим. Я понимаю, — сказала я снова.

Он молчал довольно долго, я уже подумала, что он не будет отвечать. Едва я собралась ехать дальше, он заговорил:

— Тэм сказал, твой первый крик был ради спасения жизни Суриэля. Не твоей собственной.

— Это казалось правильным решением.

Взгляд, которым он окинул меня, был более задумчивым, чем он когда-либо прежде смотрел на меня.

— Я знаю слишком много Высших Фэ и низших фэйри, которые бы так не посчитали — или вообще не стали бы задумываться.

Он потянулся за чем-то с другой стороны и бросил это мне. Я с трудом удержалась в седле, а после разглядела предмет — инкрустированный драгоценностями охотничий нож.

— Я слышал твой крик, — сказал он, пока я изучала в руках оружие.

У меня никогда не было такого мастерски сделанного ножа, так идеально сбалансированного.

— И я сомневался. Не долго, но я сомневался, прежде чем броситься бежать. Хоть Тэм и оказался там вовремя, я нарушил своё слово в те секунды, что колебался, — он кивнул подбородком на нож. — Он твой. Не всади его мне в спину, пожалуйста.

Глава 19

На следующее утро прибыли мои краски и материалы оттуда, где их раздобыл Тамлин или прислуга, но прежде чем Тамлин позволил мне увидеть их, он увёл меня по множеству коридоров, пока мы не оказались в крыле, куда я ни разу не доходила, даже в своих ночных разведках. Он не сказал, куда мы идём, но я и так это знала. Мраморные полы блестели так ярко, словно их только что вымыли, а из открытых окон ветер приносил ароматы роз. Всё это — он сделал это для меня. Будто бы мне было дело до паутины и пыли.

Он остановился перед двустворчатыми деревянными дверями и легко улыбнулся мне, и этого было достаточно, чтобы я выпалила:

— Зачем делать что-то — что-то в этом роде?

Улыбка дрогнула.

— Прошло много времени с тех пор, как здесь был кто-то способный оценить все эти вещи. Мне нравится видеть, что они снова нужны.

Особенно, когда во всех остальных частях моей жизни столько смерти и крови.

Он распахнул двери галереи, и у меня перехватило дыхание.

Бледные деревянные полы мерцали в чистом ярком свете, льющемся из окон. В помещении было пусто, за исключением нескольких больших кресел и лавочек для просмотра… просмотра…

Я едва осознавала, что иду по длинной галерее и рассеянно прижимаю одну руку к шее, глядя на картины.

Так много, такие разные, но настолько гармонично организованы вместе… Столь разные взгляды, фрагменты и уголки мира. Пасторали, портреты, натюрморты… в каждой история и переживание, в каждой голос кричит, шепчет или воспевает о том моменте, том чувстве, каждая из них кричала сквозь время о том, что они были здесь, существовали. Некоторые из них были нарисованы так, как и я вижу, художники видели цвета и формы такими, как их видела и понимала я. О некоторых представленных цветах я не думала; это была словно дорога, позволяющая мне увидеть мир другими глазами — глазами того, кто рисовал их. Портал в разум существа, так непохожего на меня, и всё же… и всё же я смотрела на эти работы и понимала, чувствовала, мне было интересно.

— Я никогда не думал, — сказал Тамлин позади меня. — Что люди способны…

Он замолчал, когда я обернулась, моя рука от шеи спустилась к груди, где неистово билось моё сердце в радости, печали и подавляющем смирении — смирении перед этим великолепным искусством.

Он стоял у дверей, по-звериному склонив голову набок, слова всё ещё не сорвались с его языка.

Я вытерла мокрые щёки.

— Это…

Превосходно, чудесно, за пределами моих самых безумных грез. Я держала руку на сердце.

— Спасибо, — сказала я.

Это было всё, как я только могла показать ему, что эти картины — разрешение увидеть эту галерею — значат для меня.

— Приходи сюда, когда пожелаешь.

Я улыбнулась ему, едва способная вместить свет и яркость в моём сердце. Его ответная улыбка была осторожной, но сияющей, а затем он оставил меня одну любоваться галереей.

Я оставалась там часами — оставалась, пока не опьянела от искусства, пока не закружилась голова от голода и пока я не отправилась на поиски пищи.

После обеда, Элис показала мне пустую комнату на первом этаже, где был стол, заваленный холстами различных размеров, кистями, чьи деревянные ручки сверкали в идеальном солнечном свете, и красками — так много, очень много красок, помимо тех основных четырёх, на которые я надеялась, что у меня снова перехватило дыхание.