Татьяна Апраксина - Назначенье границ

— А Евгерий жив, отец? — говорит мальчик. Громко.

Евгерий. Сын Стилихона. Кандидат в императоры востока. Или не только востока.

— Пока. Пока жив, — отец удивленно оборачивается, но все же отвечает. — Он в Роме. Тоже укрылся в церкви.

И выманить его оттуда, после того что произошло, будет затруднительно. Значит, время есть.

— Почему не добиться для него жизни, отец? — спрашивает мальчик. — Стилихон не стал драться, но он мертв. Гонорию больше некого бояться, а он уже наверняка сожалеет о том, что сделал. Почему не избавить императора от подлых клеветников, погубивших невинного… тогда хоть погром закончится.

— Потому что… — мальчик видит, как отец, нет, не ищет слова, а думает, объяснять ли вообще, и решает, что нужно. Дети растут. — Потому что Евгерию не десять. Тогда бы все возмутились, а многие еще и соблазнились бы возможностью взять его в опекунство… И не двадцать пять. Ему девятнадцать и за ним нет ничего, кроме крови и имени. Никто не станет так рисковать, а того, кто рискнет, не поддержат.

— Дело не в том, что за ним есть… — мальчик делает шаг вперед. — Эти люди служили нам, служили честно. А сейчас режут их семьи, у нас под носом — убивают тех, кому мы обещали безопасность. Кто такое простит? И кто такое допустит? Если есть возможность это прекратить, как за нее не ухватиться? Ты не отвечаешь за Гонория и за эту свору — но за себя ты отвечаешь?

Так не говорят с отцом и господином. Но с командиром так говорить можно… в определенных обстоятельствах. Очень жалко, что отец не сказал ничего такого Стилихону.

Мать вскидывает подбородок… она больше не похожа на Деметру, а понять, на кого, мальчик пока не может. А вот отец успокоился.

— Я все время забываю, сколько тебе лет, — наверное, тут мальчику положено обидеться… но он знает, сколько ему лет. И знает, что взрослые очень часто правы. Хотя и не всегда по тем причинам, о которых говорят вслух. — Чтобы это сделать, с ромской партией придется драться насмерть. Простое сопротивление только убедит их, что они были правы и заговор есть. И снять одну верхушку не получится — слишком многие замешаны в резне. Кто бы ни победил… его можно будет брать голыми руками. Ты знаешь, что делается в Галлии — там сейчас целых два претендента на престол. В Испании — третий.

Кричать нельзя. И резко тоже нельзя. Нельзя. Сразу перестанет понимать.

— Отец, ты сказал, что не знаешь, что будет весной. Но ты знаешь. Будет война. Если они останутся у власти, будет война. Они не понимают, когда нужно уступить, не смогут уступить и не захотят. Везиготы… в тяжелом положении. Им нужна земля. Эти им земли не дадут и Аларих пойдет в Италию, опять. А мы останемся с половиной армии… и даже в этой части одни будут смотреть на других и ждать удара в спину — из страха или из мести. Так нельзя воевать. И соглашения так заключать нельзя — никто верить не будет ни единому слову. Соглашения с Олимпием? С Гераклианом, выманившим Стилихона под меч?.. Этим можно только приставить нож к горлу. Но ты и все прочие, кто молчит, сделали так, что они теперь — Рома…

Отец смотрит на него, будто впервые увидел. Наверное, что-то опять не так. С королем так было можно… но не было необходимости. Хотя Алариху не нравится, что его называют королем. А все равно называют. Аларих уже и спорить перестал.

— Ты не хочешь решать, — говорит он отцу, — потому что это не твое дело и не дело армии, и кто бы там кого не убивал за политику, границы должны стоять… но они же не будут стоять. И ты все равно решаешь. Когда позволяешь им убивать. Да граждане мы или нет! — хотел же не кричать…

— Иди к себе. — говорит отец. Вот он не кричит, просто произносит — спокойно, ровно, окончательно. Командующий конницей, глава семейства. Положено подчиняться. Невозможно ослушаться… Ладно. Будет так.

Мальчик кланяется и выходит.

Есть вещи, которые делают человека старше. Седина, но это пока рано. Морщины… складки — это пригодится. Выражение лица. Манера двигаться. Одежда. Руки — но с руками, как раз, все в порядке. Таких мозолей у здешних его сверстников нет. Конечно, легче, когда человек уже взрослый, когда голос ниже, когда есть хоть какой-то да рост. Но все равно кое-что придумать можно.

Когда темное небо только приготовится выцвести к рассвету, из конюшни тихонько выберется подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Невысокий для своих лет, вообще малорослый для гота, которым, несомненно, является. Туника с длинным рукавом, не красная, армейская, а светло-коричневая. Ношеная, но хорошая. Такие же штаны. И коня он уведет вовсе не самого лучшего. И не из самых лучших. Незачем привлекать внимание. И оружие у него будет по возрасту — лук, дротики и легкое копье. И место назначения известно — военный лагерь под Аримином. Едет повидать родню. В Аримине оно изменится — на другой город дальше по Фламиниевой дороге. Ровно в дневном переходе. И так до самой Ромы.

Дома спохватятся к вечеру. Сначала решат, что уехал гулять. Его уже предупреждали, что этого не следует делать — Равенна не Сербинум, чтобы сыну Гауденция ездить по окрестностям в одиночку. Потом подумают, что обиделся и сбежал — и отправят людей на поиски. Но искать примутся в самом городе и вокруг. И только к вечеру отец задумается… и припомнит, с чего началась ссора. Вспомнит про Евгерия.

И вот тогда пустит погоню по всем дорогам. Но тихо. И искать они будут темноволосого мальчика двенадцати лет. Так что их, при небольшом везении, можно будет обойти.

Жалко… был бы старше, не ехал бы в обход через Аримин, а рванул бы напрямик по проселкам и на Фламиниеву выбрался уже у самых перевалов — так и шансов оторваться больше, и время сбережешь. Но сейчас — нет: нет смысла. Даже в нынешнем своем виде он может показаться легкой добычей. Да и просто путь через холмы вымотает и коня, и его самого.

Молодой гот добрался до Пизаурума[16] к середине следующего дня. К тому времени он понял, что совершил ошибку, не свернув на проселки. Пизаурум славился своей глиной и своими печами, возы с посудой, кирпичами, черепицей ползли оттуда через Аримин в Равенну… а с севера тянулись пустые — за грузом. Под самым городом толкотня на дороге была такой, что ехать получалось только шагом. И на выезде — в сторону Ромы — дело наверняка обстояло не лучше.

Как только дорога выбралась мимо отвалов и дымных мастерских в сам город и в воздухе запахло морем, он отыскал заведение почище, заплатил за себя и за коня, проследил, чтобы все сделали правильно — и только после этого нырнул в темное, прохладное помещение — послушать, что говорят, и… если честно, все-таки отдохнуть.

Он успел сесть, прислониться затылком к стене… и почти тут же понял, что на самом деле совершил не одну ошибку, а три. За общим столом говорили. И громко. О Стилихоне. О том, что Серена все еще жива, но вряд ли это надолго. Потому что люди, которые убили ее мужа и сына, не остановятся, пока все поле не довыполют.