Светлана Фортунская - Повесть о Ратиборе, или Зачарованная княжна-2

Крыс дернул Ратибора за ухо и что-то взволнованно зашептал, размахивая правой лапкой — левой он крепко держался за воротник Ратибора.

— А, ну и в зопарке, — добавил Ратибор. — Зубищи у него!.. А зачем тебе каркарладил?

Старушка подскочила на месте — как подскакивает теннисный мячик — и заорала:

— Хам! Он еще грубит! И издевается!

Но тут подоспела пятая колонна — даже целых две пятых колонны: одна — в подмогу этой тетки, вторая — в помощь нам.

Местные собаки наконец обнаружили нарушение прав на их территорию и подняли лай. Правда, они предусмотрительно держались поодаль, метрах в пятнадцати. Выстроившись полукругом, припадая к земле и отставив зады, они самозабвенно поливали противника (то есть нашего Пса) оскорблениями. Такая вот акустическая атака.

А старушка уже и руки распустила — она пыталась закрыть за собой дверь и локтем отпихивала Ратибора, чтобы он не зашел в парадную. Собачка, которую она взяла подмышку, тявкала и старалась ухватить Крыса за хвост. Но у нас тоже появилась мощная поддержка: из парадной, в которую нас не допускали, кто-то пытался выйти, так что дверь распахнулась, и старушка полетела бы на землю, если бы Ратибор не успел ее подхватить. Правда, сам он при этом не удержался на ногах и сел, потеряв при этом Крыса. Старушка по инерции уселась сверху, чуть не раздавив бедного Ратибора и потеряв собачку. Собачка с визгом покатилась кубарем, вскочила на лапы, помотала головой, оклемалась и бросился за Крысом, Крыс кинулся в парадную, и дверь перед носом собачки захлопнулась. Собачка заскулила, закружила на месте и, кажется, хотела обратить свое внимание на меня, однако тут наш Пес сказал (не гневно, но очень спокойно и с достоинством): «ГР-Р!» — что в переводе означает: «Пошла прочь!» Ну, или «Пошел!» — собачий не различает полов. Собачка кинулась спасаться к старушке на руки, с жалобным повизгиванием, поскуливаньем и потявкиваньем. В вольном переводе: «Меня обидели! Меня прогнали! Помогите! Спасите!»

— Спасибо, Пес, — вежливо поблагодарил я. На кошачьем, разумеется. — Однако не стоило беспокоиться — я и сам вполне справился бы. С этой-то…

Пес в ответ пробурчал (разумеется, на собачьем):

— Знаю я, как ты справляешься. Я его, дурака, пожалел…

Тем временем — пока мы с Псом разбирались с этой заядлой собачкой — старушка уже слезла с Ратибора, отряхнулась, подхватила на руки своего песика и все это время продолжала кричать, грозить небесными карами и земной милицией и Ратибору, и его, как она выразилась, «дружкам», и пропойце Бублику, и даже всему зверинцу.

То есть нам.

«Дружки», трое молодых парней, гыгыкали, переглядываясь, а один из них спросил:

— А кто это Бублик? И мы-то тут причем? Мы просто выйти хотели…

— Шляются тут всякие… — пробурчала старушка и удалилась, шаркая. При виде четырех молодых парней старушке, должно быть, стало боязно. Собачка у нее подмышкой еще немножко потявкала: «Хулиганы! Негодяи! Милиции на вас нет!» — на собачьем, разумеется. Потом успокоилась.

Местные псы, заинтересованные этой сценой, замолкли и сели на хвосты — наблюдать, что будет дальше.

Ратибор поднялся с земли, отряхиваясь.

Я вспрыгнул к нему на плечо

— Дверь-то захлопнулась! Попроси, чтобы тебе открыли, — прошептал я ему на ухо.

— Э-э… Добры молодцы, — начал было Ратибор, но я дернул его за ухо:

— Не так! Скажи: «Ребята, откройте мне дверь. Пожалуйста»,

Ратибор послушно повторил мои слова.

Парни, уже отошедшие на несколько шагов, обернулись.

— А у нас ключа нету, мы не здешние, — сказал один из них. — Мы из облэнерго, счетчики проверяем…

И ушли.

— Да ладно, — сказал Ратибор, — я и сам справлюсь! Смотри, Кот Котофеич, и учись!

Но опять не случилось — дверь распахнулась сама собой, и из парадной выглянул Крыс.

— Ну, и долго вы будете копаться? — спросил он, пошевелив усами. — Сами меня торопили, а сами…

И мы наконец вышли на финишную прямую, ведущую к цели нашего похода.

Глава двадцать седьмая, в которой мне опять не удается научиться отпирать замки

Каждый человек должен жить, и пусть живет!

Ох уж эти старушки!

Прямо стихийное бедствие какое-то!..

Нет, конечно, старость заслуживает и уважения, и сочувствия, даже и некоторого пиетета, и снисходительности.

Все это так, и подавляющее большинство бабушек вполне заслуженно пользуются и почетом, и терпимостью, проявляемой по отношению к ним окружающими: их родными, близкими и просто соседями. Я не говорю «друзьями», потому что их друзья в большинстве своем такие же бабушки и дедушки, да и система отношений между друзьями не та, друзья друг для друга остаются молодыми — как в те времена, когда они только подружились.

Помнится мне, как-то, еще в бытность мою человеком, даже раньше — мальчиком, довелось мне наблюдать такую сценку: две бабульки стояли на улице возле окна (а дом был старый, наполовину вросший в землю), и стучали в стекло, и заглядывали, и говорили друг другу; «Неужели ее дома нет! Куда она могла уйти! Да нет, она же знает, что мы придем!»

В это время из ворот этого самого дома вышла третья бабулька, и крикнула: «Девочки, да что же вы! Заходите!»

Для себя они оставались девочками…

Но я сейчас не об этом, я не о подавляющем большинстве достойных старушек.

Я о вредном меньшинстве.

Есть такие бабульки (и дедульки, если на то пошло, но дедулек меньше. Не потому, что дедульки достойнее, а от того, что доживает их до преклонного возраста мало), так вот: есть такие бабульки и дедульки, которые, пользуясь старческой, то есть почти что депутатской неприкосновенностью, отравляют жизнь окружающим. Причем не только близким — но и совсем посторонним людям, а также и животным.

Вот как нам с Ратибором нынешняя старушка.

Они считают, что они знают все, потому что старые. Они свято верят в то, про что во втором классе сельской школы им так рассказала учительница. Они подозрительны маниакально и обладают маниакальной страстью к сплетням, а также и к ненужным вопросам — их любопытство потрясает основы Вселенной. Но любопытны они не к научным знаниям, а к тому, кто, где, когда и с кем. Или к каким-нибудь шарлатанским сведеньям — о конце света, о пророчествах Нострадамуса или о крысах-убийцах в московском метро. Они изводят участковых врачей, повествуя о своих болезнях часами и требуя немедленно: а — определить болезнь, бэ — выписать лекарство и цэ — чтобы лекарство это немедленно помогло. То, что их болезнь называется старостью, а от старости лекарств нет, они понимать не хотят.