Марина Казанцева - Жребий Судьбы

Травяной покров закончился, и поверхность земли стала сплошь каменистой. Теперь уже путники пробирались пешком среди нагромождений гигантских глыб. Коней пришлось оставить позади, поскольку они просто собьют себе копыта по такой дороге.

— Эти разломы как раз и есть остатки подошвы горы. — объяснял попутчикам Ручеро, ловко прыгая с камня на камень. Парень он был симпатичный, с быстрой речью и весёлыми глазами, но на принца никак не походил — уж простите! Скорее всего, мама придумала про эту рубашечку с вензелями, а приёмный её сын был обыкновенным подкидышем.

— Ты веришь в то, что такую гору можно раскидать руками? — спрашивал Долбер, который был гораздо медлительнее ловкого Фазиско, и не поспевал за ним.

— Конечно! — убеждённо отвечал тот и продолжал углубляться в каменные джунгли.

Они уже думали, что новый знакомый их просто обманул, как за очередной кучей камня обнаружилась чистенькая круглая площадочка, посреди которой стояло высокое каменное кресло. Такое кресло в самом деле подходило больше великану, но не настолько большому, чтобы он мог раскидать такую громадную гору, какой был Орорум — уж больно велика была долина.

— Вот, она, вершина Орорума. — почтительно прошептал Фазиско.

Он вдруг оробел и не решался сесть на кресло.

— И что? — здесь можно действительно узнать своё прошлое? — поинтересовался Долбер.

— Нет. Здесь пробуждаются воспоминания.

— Тогда давай, садись и начинай вспоминать. — подбодрил Ручеро Лён.

Тот забрался на каменное сидение, положил руки на каменные подлокотники и закрыл глаза.

Некоторое время всё было тихо, потом Фазиско слегка побледнел, приоткрыл рот и тяжело задышал.

— О, великий Орорум. — проронил он. — Я в самом деле принц!

Он открыл глаза и спрыгнул с кресла.

— Я думал, это просто байки. — растерянно признался он. — Но я действительно видел себя в королевских покоях, со мной разговаривал отец-король, меня целовала королева.

— А имён их ты не услышал? — остро поинтересовался Долбер.

— Нет. — покачал головой Фазиско. — Я не выдержал, это нелегко. Орорум давит, он угнетает.

— Тогда я попробую. — поспешил занять место Долбер.

Он тут же забрался на сидение, так же положил руки на подлокотники и закрыл глаза. Лён с сомнением смотрел на него, поскольку подозревал, что Долбер тоже не прочь объявить себя королевским сыном.

Как и Фазиско, Долбер тут же почувствовал дурноту. Долго он не выдержал и вскоре сполз с сидения.

— Нет, я не принц. — ответил он на расспросы товарищей.

Но, кое-что Орорум ему открыл. Долбер вспомнил, что до жизни у Фифендры он был крестьянским сыном. Отец его был человеком жестоким и однажды наказал ребёнка за то, что тот играючи спалил сарай со свиньёй. Мужчина отвёл сына в ведьмин лес и бросил, а там уже его и приютила Фифендра, вырастила в справного парня и пристроила в хорошие руки. Вот почему у Долбера не оказалось никаких магических способностей — причина, по которой его отвели в лес, была иная — обыкновенная человеческая жестокость.

— Только имя моё оказывается, вовсе не Долбер. — с удивлением признался он. — Камень сказал, что раньше меня звали Александер, а Долбером меня назвала Фифендра, когда не обнаружила во мне толка.

— А ты, Лён? Решишься? — спросил Фазиско, с интересом глядя на молодого мага.

— Я ничего не забывал. — ответил тот. — Забвение, насланное Фифендрой, прошло само собой.

— Смотри, пожалеешь: был у Орорума и не спросил. — предупредил Фазиско.

Тогда Лён нехотя забрался на каменное кресло. Не очень ему нравилась эта затея — не терпелось пуститься в путь, найти Лембистора и избранника Жребия. Может, это будет достаточно плохой человек, чтобы его не жалко было отдать демону.

Виски слегка сдавило, а воздух сделался тяжёлым. Перед глазами вдруг вспыхнула картина: как будто Лён идёт по прекрасному замку, похожему на счастливый сон. Ступени словно торопят его, так что он не успевает даже разглядеть, что по сторонам — только остаётся ощущение чего-то необыкновенного. Но вот приближаются широкие створки двери, целиком вырезанной из полупрозрачного нефрита. Сами створки похожи на крылья бабочки, а проём двери весь обложен самоцветами. Открылись двери, и в глаза Лёну ударил нежно-розовый поток утреннего света. Да, утреннего, потому что когда он двигался по коридору, то за его широкими окнами пламенела ранняя заря. И вот он входит в небольшое круглое помещение, оглядывается и видит, что дверь таинственно исчезла. В комнате вообще нет ни входа, ни выхода — только четыре высоких прямоугольных витражных окна, а в центре стоит золотисто-розовый камень. Но Лёна больше всего интересуют окна. Витражи содержат изображения человеческих фигур, и выглядят они настолько натурально, что кажется, изображение смотрит на гостя странного дворца.

Вот Лён подходит и протягивает руку к первому из них. Пальцы касаются прохладного стекла, и человек на витраже вдруг приходит в лёгкое движение: он смотрит на Лёна ярко-синими глазами и чуть улыбается. Его волосы кажутся седыми, но на самом деле они — пепельные. На человеке красивая одежда и плащ из черно-бурой лисицы. И Лён вдруг понимает, что видит не кого иного, как Гедрикса! Говорящий-Со-Стихиями! Но его уже влечёт ко второму окну.

И второе изображение ему знакомо. Он помнит этот лазоревый кафтан с широкой вышивкой серебром, эти волосы цвета терракот, эти васильковые глаза. Да это же царевич Елисей! Он смотрит на Лёна и во взгляде царевича возникает узнавание. Он помнит Лёна! Он тоже говорил к стихиям! Ветер, Солнечный свет и Месяц — вот те, кто откликался на зов его!

А вот и третье окно. Кто же в нём? Неужели Иван-Коровий — Сын? Но нет, там изображён кто-то незнакомый. Глаза у него не синие, а цвета дикой вишни, прекрасные волосы — ярко-каштановые. Одет он не в синее, не в чёрное, а во всё коричнево-красное, словно источает огонь. Он всматривается в Лёна, словно хочет понять, кто перед ним. Но Лёна уже влечёт к четвёртому окну. Он снова видит фигуру, но не успевает рассмотреть — ему вдруг делается плохо. Его душит что-то, воздух сделался тягучим, виски ломит так, что нет сил терпеть. Лён делает усилие и соскальзывает с кресла.

— Мы думали, что ты уж помер! — раздался в тишине взволнованный голос Долбера. — Зачем так долго терпел?

— Что ты видел? — с нетерпением спросил Фазиско.

— Не пойму. — ответил Лён, садясь и потирая ноющие виски. — Только это вовсе не прошлое. Я видел что-то непонятное.

Он не хотел рассказывать товарищам о своём видении и отделался общими фразами.