Игорь Абакумов - Дойти до неба

Ира, дрожа, наблюдала, как затягиваются пленкой и закрываются глаза сразу же замолчавшей Федоровой.

В наступившей тишине Ирина вдруг представила себя таким же предметом обстановки, как и остальные пациентки. Спеленатой по рукам и ногам, с закрытыми глазами, неподвижной. Мертвой…

Этого ничего нет. Она сидит в Сережкином кресле, на голове у нее шлем, глаза закрыты. Она неподвижна. Мертва…

Ирина отчаянно, до боли в висках, помотала головой.

— Извините…

Санитарка опустила откуда-то появившуюся у нее в руках книгу и настороженно посмотрела на Иру.

— А когда доктор придет?…

Валя пожала плечами.

— Да не беспокойся, придет. Другие дела закончит и обязательно придет, — она снова уткнулась в книгу.

Ирина чуть покусала губу и решилась на следующий вопрос:

— Извините, а можно я встану? Похожу?

— Да вставай, — буркнула Валя, не отрываясь на этот раз от чтения. — Походи. Только по палате.

Ирина встала на чуть затекшие ноги и нащупала на полу разношенные тапочки. Дождалась, пока прекратится покалывание в икрах, и сделала два маленьких неверных шажка.

— И лучше не буянь. Если хочешь перебраться отсюда в нормальную палату.

— Хорошо, — Ира посмотрела на открытое окно, заделанное снаружи нечастой решеткой.

И пошла к свету.

— Учти, решетка крепкая, — донеслось от дверного проема.

— Учту.

С третьего этажа открывался вид на несколько больничных двориков, засаженных довольно большими деревьями и разделенных между собой высокими стенами. Сразу же за внешней стеной больницы, тоже высокой, в два человеческих роста, медленно, почти незаметно волокла свои воды Пряжка. В пологий травяной откос берега сонно уткнулись несколько пустых лодок и небольших катеров. Справа речка делала небольшой поворот, который в точности повторяла набережная на той стороне.

Ирина, положив ладони на подоконник, тупо рассматривала редкие проезжающие по набережной машины и еще более редких, проходящих в тени деревьев, прохожих. Фургон, с большими белыми буквами (Ира с трудом сложила буквы в слово «хлеб»). Женщина, медленно толкающая перед собой коляску. Двое мальчишек с удочками, о чем-то спорящих на берегу. Высокий парень в потрепанных джинсах и клетчатой рубашке, медленно вывернувший из переулка на набережную. «Жигули-копейка», обогнавшие белую «Волгу»…

Парень остановился, повернул голову и посмотрел прямо Ирине в глаза.

Ира схватилась обеими руками за решетку.

Валя настороженно подняла голову и захлопнула книжку.

12.23 . Среда 11 мая 1988 г., г. Ленинград, пр. Просвещения, map #1836.

— Мама…

Людмила Петровна ахнула, втащила сына за руку в прихожую, захлопнула дверь и повисла у него на шее.

— Сынок, как же это? Что же это они говорят такое? Сынок…

— Сейчас, мамуль, сейчас, — Дима поцеловал мать в щеку. — Пожевать есть чего-нибудь? Уж больно хочется… Кто говорит?

— Ох, да что же это я?

Людмила Петровна засуетилась и потянула Димку на кухню. Она усадила сына на табуретку, взъерошила ему волосы и кинулась к плите.

— Звонили мне из милиции, — мама гремела какими-то кастрюлями, доставала посуду и хлопала дверцей старого холодильника. — И отец звонил, к нему в Москве тоже приходили. Ерунду какую-то говорят. Будто ты из армии сбежал. А я им говорю — да быть такого не может. Мой Дима всегда военным хотел стать. И отец, вот, у него полковник. А они говорят, что если появится, мол, чтоб я тут же позвонила. И телефон, вот, оставили.

Людмила Петровна поставила перед Димкой полную тарелку борща.

— Ты поешь, поешь. Голодный, поди? Сейчас пирогов еще состряпаю… Тебе ведь отпуск дали, да?

Базов взял в руки ложку.

— Н-да… Крепко взялись, оказывается…

Дмитрий быстро расправился с борщом и поймал суетящуюся мать за руку.

— Мамуль, не надо ничего больше. Сядь, пожалуйста.

Людмила Петровна настороженно присела на краешек табуретки и сложила ладони на коленях. В глазах читалось тревожное нежелание что-либо слышать.

— Я не буду долго расписывать, мам. Нельзя мне пока с милицией встречаться. Так что я, наверно, помоюсь и пойду. Когда все кончится — расскажу, хорошо?

— Ну, ты ведь, ничего плохого?…

Дима взял испуганную маму за руку.

— Ну, что ты? Нет, конечно. Вот, будет все нормально, и все расскажу, — он привстал и поцеловал сидящую в напряженной позе мать.

Наскоро помывшись и одевшись, Димон выскочил из дома. И на выходе из подъезда чуть не споткнулся о невысокого широкоплечего мужичка в строгом сером костюме.

— Базов Дмитрий Владимирович?

За спиной мужичка вырос милицейский сержант с укороченным автоматом Калашникова. Второй автоматчик вышел из-за припаркованного у подъезда воронка.

— Быстро вы, ребята…

— Работа такая, — неопределенно кивнул «серый костюмчик». — Давайте-ка, прокатимся с нами.

12.24 . Среда 11 мая 1988 г., г. Ленинград, наб. р. Пряжки, map #1836.

Слава свернул из Рабочего переулка на набережную Пряжки и медленно пошел по тротуару вдоль домов к Мойке. Навстречу, пыхтя и стреляя, прополз хлебный фургон, заставив идущую впереди женщину склониться над коляской и успокаивать младенца.

Вячеслав не очень хорошо понимал, зачем он сюда пришел. Конечно, можно было перейти мостик через Пряжку, войти в проходную лечебницы и поинтересоваться, как там себя чувствует Ирина Владимировна Косенко. Можно было даже попросить разрешения повидаться с ней. Вот только, о чем он будет с ней говорить? О том, что сын ее довольно талантливый мальчик, и очень скоро, возможно, получит степень магистра? О том, что она к две тысячи десятому станет довольно-таки успешным врачом?

«А ты сам-то уверен, что это все — правда?»

И если у нее, действительно, открылось психическое заболевание, а не просто психоз, будет ли ей какая-то польза от его слов? Вот, то-то и оно, как бы не вред…

Слава остановился в раздумье напротив высокой стены и поднял взгляд на мрачное здание больницы. Его глаза рассеянно перебегали от одного из зарешеченных окон к другому, пока в одном из проемов третьего этажа взгляд не зацепился за какое-то движение.

Если бы не абсолютная память, Вячеслав назвал бы происходящее дежавю. Но, к счастью или к сожалению, он совершенно точно знал, когда и где он видел эти короткие пепельные волосы и пухлые губы. И знал, что эти губы сейчас произнесут.

— Спасите моего сына! — тонкие руки схватились за решетку и с силой встряхнули ее.

Крик выплеснулся из окна, поднял с деревьев стаи всполошившихся воробьев и, прокатившись по набережной, разбился о стены домов. Ноги Вячеслава вросли в асфальт, и он как-то отстраненно наблюдал за возникшим в окне суетливым движением.