Роман Суржиков - Стрела, монета, искра

Ознакомительный фрагмент

— Этот деревенский скот — подданный моего отца, — холодно произнес Эрвин. — Все, кого вы видите вокруг, — подданные моего отца, герцога Десмонда Ориджина. Вам ясно это?

— Да, милорд, не спорю.

— Вы повредили собственность моего отца.

— А вы — мою.

Эрвин сорвал с пояса кошель серебра и ткнул Джемису.

— Возьмите. И знайте: если вы еще раз вспомните тот случай на тропе, то горько пожалеете.

— Да, милорд.

— А теперь потрудитесь выплатить штраф за свой проступок.

Джемис взвесил кошель на ладони. Развязал, выгреб пригоршню агаток, сунул в карман. Пояснил:

— Сельское отребье стоит дешевле грея, милорд. Ведь вы не станете с этим спорить?

— Не стану.

Джемис протянул кошель с остатком денег Эрвину:

— Приношу извинения за то, что повредил подданного вашего отца, милорд.

— Не мне, — сказал Эрвин, — им.

И указал на раненого и его невесту, что сидела на земле, вздрагивая от рыданий. Джемис переменился в лице — впервые за время разговора хладнокровие покинуло его, губы искривились от обиды и злобы.

— Просить прощения — у них? У черни?!

— Вы меня слышали, кайр, — с улыбкой произнес лорд.

Мелкая, недостойная месть. В иное время Эрвин устыдился бы, что так радуется унижению Джемиса. Кайр стиснул зубы, вздохнул. Помедлил, колеблясь.

— Вы чего-то ждете, кайр?

Джемис не решился перечить. Двинулся вокруг стола, подошел к группе сельчан, те опасливо расступились. Девушка увидела его, заплаканное лицо исказилось от ненависти. Калека попытался сесть, опираясь на оставшуюся руку, упал, затравленно уставился на кайра. Джемис протянул вперед ладонь, бросил: "Приношу извинения", и перевернул развязанный кошель. Струйка серебра вытекла на землю.

Сельчане не притронулись к деньгам, пока Джемис был рядом. Но едва он ушел, калека сгреб в кулак несколько агаток, а девушка торопливо подобрала раскатившиеся монетки.

Вечером в лагере царила тоска. Воины хмуро переговаривались у своих костров, несколько голосов затянули песню, но вскоре умолкли. Разумеется, причиной тому было отнюдь не сочувствие к парню, лишившемуся руки, а значит, и средств к существованию. Воинов расстроило пиршество, что обещало стать веселой забавой, но так внезапно оборвалось. К чему лукавить: даже Эрвина больше задела дерзость кайра Джемиса, чем жестокость его поступка. В итоге Ориджину удалось приструнить кайра, однако на душе остался паскудный осадок. Эрвина преследовало чувство, будто он что-то сделал не так, совершил ошибку. А кроме того, все случившееся было унизительно: для него, для кайра Джемиса, для бедных сельчан.

Эрвин устроился в стороне от воинов, приказал Томми развести третий костер, потребовал горячего вина. Воинам не дозволялось употреблять спиртное в походе, кроме тех случаев, когда лорд разделит с ними чашу. Однако Эрвин не имел ни малейшего желания продлевать общую попойку. Он в уединении выпил вина, зажег масляную лампу и принялся за чтение.

Книга звалась: "Первая Лошадиная война. Детальное рассмотрение причин успехов Дариана Скверного с надлежащими выводами о политике" — редкое беспристрастное жизнеописание опаснейшего врага империи Полари за всю ее историю. В 16 веке от Сошествия Дариану удалось поднять западных лошадников на мятеж против Короны. Он стер с лица земли графство Мидлз, смял Литленд, покорил Альмеру и Надежду. Четверть столетия империя, сжавшаяся до размера трех герцогств, трепетала перед Дарианом Скверным и истекала кровью под его ударами. Впрочем, величайший подвиг Дариана, вызывавший глубокое восхищение Эрвина, был не воинским, а политическим. Мятежному аристократу удалось объединить под своими знаменами все пять строптивых западных народов и добиться от них беспрекословного повиновения! Ни до него, ни после, это не удавалось никому другому.

Эрвин наткнулся в книге на любопытную цитату — высказывание Дариана о природе власти. "Подлинная власть произрастает из любви и страха. Авторитет, щедрость, суровая дисциплина, полководческий опыт — все это даст вам лишь долю власти, но не всю ее полноту. Вселяйте в сердца бойцов любовь и страх — то и другое единовременно. Поражайте их величием души. Наказываете ли вы либо милуете, ведете ли сражение на поле брани или беседу за столом переговоров — делайте все с полным размахом. Будьте жестоки либо милосердны, щедры или кровожадны — но никогда не мелочны и обыденны. Подобно тому, как деяния богов недоступны разуму ученых, так талантливый полководец должен быть выше понимания его солдат — и они пойдут за ним в огонь и воду".

Строки подтолкнули Эрвина к осознанию. Сегодня в Споте он поступил не так, как поступил бы сильный человек. Его действия — порывистая злость, мелкая мстительность — были к лицу обидчивому ребенку, но не лорду. В чем-то он был прав, но это не имеет значения. Север уважает силу, а не справедливость. Эрвин нахмурился и отложил книгу. Проклятье, отчего же так сложно управлять людьми, которые по закону обязаны тебе подчиняться!

Захотелось поговорить с кем-нибудь не военного сословия. Таких людей в лагере было двое… нет, один. Филипп Лоуферт запропастился куда-то. Очевидно, он счел, что стоит выше воинской дисциплины, и остался в Споте с какими-нибудь девицами. А вот механик Луис Мария находился здесь: сидел поодаль на земле и в тусклом лунном свете водил карандашом по листу бумаги. Как он только различает что-то!

— Луис, — позвал его Ориджин, — идите сюда, садитесь за мой стол. Писать при свете лампы будет удобнее.

— Благодарю вас, милорд, — радостно отозвался Луис и быстро уселся рядом с Эрвином.

— Чем вы там заняты? — спросил молодой лорд. — Проверяете маршрут?

Он заглянул в планшет механика и, вместо карты, обнаружил там чистый лист с четырьмя короткими строчками текста. Две из них были зачеркнуты.

— Пишете стихи?.. — удивился Эрвин.

— Да, милорд. Для моей леди. Вот, послушайте: "Твои глаза чище неба, А губы — как маковый цвет…" Дальше пока не придумал, только знаю, что в конце пойдет"…в мире нет". Хорошо зарифмуется, правда?

Эрвин улыбнулся.

— Я бы оказал вам помощь, но боюсь, что ни одна леди не станет терпеть мой сарказм.

— Ах, милорд…

— Только один совет: не называйте ее на "ты". "Ваши глаза", а не "твои".

— Но мы уже перешли на "ты" с моей леди, милорд!

— Это в разговоре, а сейчас вы обращаетесь к ней в стихах. Стихи на "ты" — уличная вульгарщина.

— Правда?..

Луис пососал кончик карандаша, зачеркнул, исправил. Добавил еще строку, подумал, погрыз карандаш. Отложил его, склонился поближе к Эрвину и тихо сказал: