Марк Лоуренс - Император Терний

Предположив, что раньше здесь текла вода, я прикинул, в каком направлении она могла двигаться, и зашагал «вверх по течению». Когда находишься в темноте и свет вскорости погаснет, невольно начинаешь соображать. Странно, что так мало народу пользуется этим.

Три раза новые тоннели пересекались с моим, и каждый раз я изучал возможности выбора при помощи кольца Зодчих, которое проливало хоть какой-то свет на этот вопрос: красное мерцание требовало, чтобы я повернул направо два раза и двигался строго вперед. На двух поворотах следы ржавчины показывали, что когда-то здесь были металлические решетки. Однажды великий мудрец сказал, что редкая проблема не отступит, если ее достаточно долго игнорировать. К счастью, эти препятствия игнорировались до меня уже тысячу лет.

Ближе к концу труба резко пошла вверх и привела меня в круглое помещение, по большей части пустое, но усыпанное фрагментами пластика. Хрупкие от старости, они приятно хрустели под ногами. Некоторые куски были, наверное, ручками кресел, колесиками, другие лежали, прикрепленные к остаткам металлических шкафов с ящиками. Отсюда шел коридор, и я двинулся по нему, на стенах плясали тени. Здесь ничем не пахло, даже затхлость, присущая заброшенным комнатам, уже рассеялась.

Длинный коридор провел меня мимо множества проходов, распахнутых в темноту, украшенных остатками дверей. На потолке плоские полосы беловатого стекла пунктиром обозначали путь, и в какой-то момент, когда я проходил внизу, одна из них замигала, как лампочки в Высоком Замке.

Мне доводилось блуждать по развалинам фортов, где жили многие поколения, видеть, как пустые столетия проходят по старому камню, стачивая острые углы, обозначающие жизнь. В этих местах на каждом повороте вспоминаются былые обитатели. Царапина там, где дверь открывали и закрывали десятилетиями, вырезанное ребенком на подоконнике имя. Эти руины можно читать, в каком бы состоянии они ни были, почти что видеть солдат у стен, мальчишек-конюхов, выгуливающих лошадей. Но в сухих коридорах этого логова Зодчих, не тронутого ни дождем, ни ветром, я видел лишь загадки и скорбь. Возможно, я был первым человеком, что ходил здесь, за тысячу лет. До следующего могла пройти еще тысяча. В таком месте тишина и пыль ждут, а человеческие жизни ускользают. Без мерцания моего огня, отсчитывающего мгновения, могли пройти часы, годы, и я уполз бы прочь, древний и лишенный мудрости.

Коридор завершался большим залом со множеством дверей, вроде бы деревянных, но не тронутых временем.

Тишина.

Когда я тянулся за мертвыми, чтобы вернуть их, казалось, я тянулся именно в такое место. Когда я затащил Роу обратно в труп, то как раз проследовал за ним по сухим землям, хотя он умер в болотах Кантанлонии. Я на миг подумал об Уильяме, моем братишке, который мог упасть в такое место после того, как они сломали его. Когда я лежал, умирая от отцовского ножа, коснувшегося моего сердца, я видел, как ангел пришел за мной, и я его отверг. Я надеялся, что за много лет до того дня он снизошел на сухие земли, чтобы предложить то же самое Уильяму. И что он не отказался.

Я уронил голову — и проснулся от полудремы.

— Довольно!

Я уже начинал погружаться в бред, но стряхнул его и сосредоточился. Я двигался вперед, фыркая при мысли об Уильяме и ангеле. Даже в семь лет он мог доставить ему больше хлопот, чем я в четырнадцать.

В глубине зала арочный проход вел в нижний зал, поменьше. Он сразу привлек мое внимание: Зодчие вообще-то не любили арки. Там, в малом зале, в стенах было по дюжине углублений вроде монашеских келий с каждой стороны, все покрытые пылью и забросанные кусками пластика и ржавого металла. Я поднял кусочек металла. Он оказался легче, чем можно было предположить, точно не железо, в какой-то белой пыли. Окисление. Слово вспомнилось из уроков алхимии у Лундиста.

Седьмая келья слева заключала в себе чудо. Там ждал человек, неподвижный, спиной ко мне. Сбоку его головы бил фонтан крови, осколки кости повисли в воздухе — все словно застыло. Картина — и не картина. Что-то настоящее, осязаемое, но вне времени. Посреди потолка всех остальных келий были ржавые круги, а здесь — кольцо из серебристого металла, местами оплетенное медью, окруженное белым свечением. Человек сидел, одетый в серую тунику, прямо под светильником. Каким-то образом свет не достигал зала — и все же я видел его. Он сидел на стуле, по виду слишком тонком, чтобы выдерживать его тяжесть, странно текучей формы, без малейших украшений. Рядом — часть кровати. Не обломок или деталь, а секция, словно вырезанная, как печенье из теста, заканчивающаяся у невидимого периметра, окружающего ее и человека. За пределами этого маленького круга в центре кельи, поддерживающего человека, стул и часть кровати, остатки комнаты лежали в пыльных руинах, как и все здесь.

Я подошел, чтобы прикоснуться к человеку — или образу, — возможно, это было изображение, вроде призрака Фекслера, просто более убедительно выполненное. Что-то вроде искусства, по мнению Зодчих? Невидимое стекло остановило мои пальцы. Я не мог подойти близко. Рука моя скользнула по невидимой поверхности, прохладной и липнущей к кончикам пальцев.

Келья была достаточно велика, чтобы я мог обойти запретную зону, шагая в пыли по краю. Стала видна рука человека, подносящая к голове сложный металлический предмет — железную трубку, касающуюся виска.

— Я знаю. — В самых старых отцовских книгах были изображения похожих предметов. — Это пистолет.

Еще один шаг — и я увидел лицо, застывшее в тот самый миг, когда представляешь боль, но еще не чувствуешь, хотя кровь и кости уже разлетаются веером.

— Фекслер!

Я нашел его самого. Не воспоминание.

Кольцо показало только комнату, в которой был Фекслер, в красных бликах, словно все время, что красная точка пульсировала в холмах Иберико, было заключено здесь.

Я обошел изображение еще раз.

— Ты остановил время!

Я подумал об этом и пожал плечами. Говорят, Зодчие умели летать. Кто знает, что труднее — остановить время или подняться в небеса? Я подумал о своих часах, засунутых в багажный тюк на спине Упрямца. Древний механизм — возможно, если бы я остановил его стрелки, время бы тоже остановилось.

— Ты привел меня сюда, Фекслер. — Я говорил с ним. — Что тебе нужно? Я не могу починить тебя.

Разумеется, я не мог. О чем вообще думал призрак Фекслера? Ответ, однако, пришел быстро. Фекслер послал меня не восстанавливать, а покончить с этим.

Разумеется, сломать то, что спрятано за противоударным стеклом, может оказаться непросто. Кончик моего ножа скользнул по невидимому барьеру, и я начал сомневаться, что стекло вообще существует. Казалось очевидным, что пространство, в котором время бежит, и пространство, в котором оно застыло, что-то должно разделять. В голову пришли парадоксы Зенона.[5] Греки любили парадоксы. Может, они использовали их как валюту. В любом случае, я не был первопроходцем.