Алексей Семенов - Чужестранец

— А после?

— А потом мы поели да рассказали друг дружке, как кому дальше идти удобнее — ему в Мякищи, мне до Хойры-реки.

— Хорошо расстались?

— Хорошо, по-доброму.

— А бусину что же, так легко он тебе оставил? Ведь не расставался с ней, в кармане вечно носил, нет-нет, да и поглядит — как там его деревня.

— Оставил. Это он сам и рассудил, что бусина моя теперь, что мне туда идти надо, куда она укажет. Я эту игрушку волшебную хотел было ему вернуть, а он не взял, руки за спину спрятал, будто боялся, что жадность одолеет. А как расставаться поутру стали, так взял, полюбовался напоследок и отдал, словно пуговицу медную.

— Значит, так тому и быть. Ему страны дальние, тебе бусина, а мне полотно белить — не перебелить. Даже привет не велел передать? Знал же, что через Сааримяки пойдешь…

— Не горюй, вернется Антеро. Не житье ныне на севере, он то поймет. А коли полюбится ему север, холмы наши, то все равно по родным краям тосковать станет — это ж надо камнем замшелым стать, чтобы такую красоту не помнить! Вот и надобна станет ему родная душа — он тебя и заберет к себе.

— Может, и так. Ему больше болота по сердцу были и еще озеро колдунье. Есть у вас там болота? И почему не житье?

— Почему не житье, это ты у стариков спрашивай, они лучше понимают — видели больше. Не про то разговор. Болота есть, конечно, только какие это болота? Так, болотины. Такого, как здесь, нет. Да и нигде, полагаю, нет более. А озеро колдунье — это не то ли, где баня стоит?

— То самое. Его хоть и считают нечистым, а всяк туда хаживал — любопытно. И красиво там, особенно когда листва палая на воду ложится…

— И ты, верно, туда ходила? И не забоялась?

— Ходила, а что ж, хуже других девок разве? А скажи, что Антеро еще тебе про себя поведал?

Мирко пересказал ей весь их разговор, слово за словом, благо помнил все хорошо, а она слушала, и глаза ее теплели, наполняясь нежным внутренним светом. Это

были дивные, прекрасные очи — но видели они не его, Мирко, а свою далекую мечту.

Время меж тем не стояло, пора было сказать Хилке, что ей предстоит еще услышать от сельчан, какую лишнюю ношу это на нее взвалит, как придется мучительно одиноко — как всякому, знающему правду, которая никому не надобна, и что ни у кого не найдет она приюта душе, кроме как у родни Антеро, да и то еще как сказать.

— Теперь вот что, — перешел наконец к самому неприятному Мирко. — Ты ведь помнишь, как люди в селе на Антеро смотрели, да и на всех Суолайненов? Как на чудаков, да? Это мне Ахти сказал, а он, я понял, Антеро другом был, так ли?

— Так, — кивнула Хилка, сразу поняв, что волшебство слышать и видеть любимого закончилось, и предстоит долгое и ненастное ожидание под колючими взглядами в спину.

— А то, что тебя с колодца сняли, Антеро доброй славы не добавило. Это тоже не вода, сквозь пальцы не пропустишь. Так ли?

— Так, — покорно согласилась она.

— А зачем Ахти по следу услали, это тебе понятно?

— Спрашиваешь еще? — вздохнула Хилка. — Только что поделаешь теперь-то? Мне мать да тетки и без того шагу сделать не дают — все им попрекают, и ты тоже совестить удумал? Хорошо, тетка Крета слова не сказала, а то хоть снова в колодец — оттуда уж никто не достанет.

— Да, тебе-то уж вовсе неважно станет, раз можно между родами вот так запросто смерть положить, — спокойно и как-то устало осадил ее Мирко.

Ему все это уже было хорошо знакомо, от этого он и уходил из дому, но длинная рука с кромешного севера тянулась и тянулась на юг, не встречая никого, кто бы подсунул ей горячую кипящую головню, чтобы змеей укусила. А ведь он тоже мог бы, пользуясь полученным от дяди умением, вбить неразумным сверстникам в голову, как следует жить по правде, или податься в разбойники и по-своему наводить кругом справедливость, а мог и в Снежное Поле уйти да замерзнуть — никто бы и не нашел, да и не мучился б. Ну кто заставлял их чуть что, сразу звать в помощь то, что и так не замедлит явиться: холод да смерть?

— А что с Суолайненами станется? А ну как Ахти опять прикажут: без крови, что у Антеро взял, не возвращайся? Любо тебе такое?

— Любо, не любо, — отмахнулась досадливо Хилка, и в голосе ее снова угадались близкие слезы. — Что ж ты, разумник, делать прикажешь?

— Приказать не могу, а думаю так: как лен уберут да пока холода еще не настанут и дожди не польются, собирай короб да иди за Ахти следом. Коли любишь — найдешь, а уж он тебя не прогонит. Одна только не ходи. Ахти вон тебя проводит и назад вернется.

— Эк ты легко решил, — усмехнулась Хилка, но задумалась. — А и пойду, пожалуй, — вдруг резко сказала она. — Ахти, ты и вправду проводишь?

На Ахти было жалко смотреть, но этот парень, с виду увалень, вряд ли бы дался северному мареву.

— Провожу, — сказал он прямо, хотя и без радости.

— Только прежде так сделать надо, чтобы никто не понял, куда ты идешь, в какую сторону и зачем.

— Это как же сделать? Неужто думаешь, что в Сааримяки одни олухи живут, что не догадаются? Вмиг разберутся да под белы руки назад вернут.

— А чтобы не вернули, придется нам всем неправду сказать, кроме Суолайненов разве.

— Вот так беда, — нарочито беспечно сказала Хилка. — Как человека колдуном нечистым оговаривать за одну бусину — это можно. А от них заветное спрятать — это уж и худо?

— Кабы только в том худо было, так это еще не худо, — отвечал мякша. — Хуже всего то, что человека, как заживо, похоронить надо будет.

— В чем суть-то, не томи! — вступила вдруг молчавшая до сих пор Тиина. — Кого хоронить?

— Нынче вечером, как станут Ахти пытать, почему он воротился так скоро, я скажу всем, будто видел, как Антеро в болоте сгинул, а как понял, что не выбраться ему, выбросил он вот ее на сухое место, да прямо к моим ногам она и выкатилась. — И Мирко опять вынул бусину, подержал на ладони, давая понять, кто будет на сходе главным ответчиком. — Вам двоим, — кивнул он на девушек, — только одно делать следует: молчать да плакать. Ахти все, как было, расскажет — как он меня у болота повстречал. А про все то, чего не было, я говорить стану.

Все замолчали, обдумывая услышанное. Мирко, никогда прежде не бывший заводилой, с удивлением прислушивался сам к себе, но не мог понять, по правде он поступает или против. Не было рядом ни дяди Неупокоя, ни кудесника, ни Рииты, и оставалось пробираться на ощупь по такому дремучему лесу, где не светили ни солнце, ни золотой знак.

— Нельзя так, — молвила наконец Тиина. — Нельзя, Хилка. А ну как беду накличем? Ты себе места потом не найдешь, да и все мы.

— А что лучше-то? Правду сказать, чтобы твоего Ахти каждый встречный щенком называл, а меня пуще глаза стерегли, как корову блудливую? Большая радость! А Йорме с Кюлликки много ли слаще? Нет, Тиина, не буду я против Мирко Вилковича на сходе говорить.