Вера Семенова - Чаша и Крест

— Клянусь небом, вы многое потеряли, — произнес Люк с легким разочарованием. — Я вас приглашаю.

— Люк, прекрати разводить свои церемонии! — рявкнул Джулиан, решив наконец взять дело в свои руки. — Санцио, приведи лошадей, мы сейчас уезжаем!

— Сам приводи, — огрызнулся Санцио. — Почему это именно ты должен быть первым, кого она увидит, когда проснется?

— Я бы с удовольствием никого из вас не видела, — раздался неожиданно голос Рандалин. Она уже приподнялась на скамье, опираясь о нее локтем. — Кроме разве что Люка — он единственный разумный человек.

Она медленно встала на ноги, стряхнув мой плащ, долго рассматривала безнадежно мокрые сапоги, потом махнула рукой и потуже затянула пряжку широкого ремня, отбросила назад и пальцами пригладила растрепанные и кое-где склеившиеся волосы. Если не считать явного беспорядка в одежде и прическе, в целом она выглядела почти прежней — такое же упрямо-надменное выражение на лице, немного выпяченная вперед нижняя губа, чуть сдвинутые брови. Глаза ее снова стали серыми, но в их глубине по-прежнему была та же боль, которую я видел ночью, только она пинками загнала ее внутрь себя и глубоко спрятала, свернув в тугой узел. Когда наши глаза встретились, она чуть заметно кивнула.

— Ты уже нашел свое вдохновение в Ташире, Люк? — спросила она, намеренно игнорируя суетившихся вокруг нее Джулиана и Санцио.

— Ну в принципе… — протянул тот. — В общем-то… Мне кажется, что здешний климат ему не очень способствует. Но луна здесь очень красивая. Когда мы вернемся, я напишу о ней поэму.

— Хорошо, — сказала Рандалин, встряхивая плащ и перебрасывая его через руку, — потому что мы сегодня уезжаем в Валлену.

— Но мадонна! — шепотом закричал Санцио, наклоняясь к ее плечу. — У нас еще не подписан торговый договор с двумя кланами! Завтра приплывают несколько кораблей из Эбры!

— Обойдутся без меня, — отрезала Рандалин. — А ты оставайся, если считаешь нужным.

Мы одновременно вышли из дверей маяка. Буря почти улеглась, и волны внизу шумели уже не так опасно, как вчера вечером — просто с легким успокаивающим шипением ложились на камни.

Неожиданно для самого себя я придержал стремя и подал руку Рандалин, подсаживая ее в седло. Остальные настолько оторопели от моей наглости, что не успели вмешаться.

— Мой друг Гвендор сказал мне один раз, а он хорошо понимает в том, о чем говорил: "Если ты испытал сильную боль, ты станешь чувствовать страдания других. Если ты испытал слишком сильную боль, ты можешь захотеть причинить ее другим. А если ты испытал боль, которую невозможно вынести, ты начнешь понимать, как устроен этот мир".

Она внимательно смотрела мне в лицо, наклонившись с седла.

— Прощайте, Торстейн. Не зову вас в Валлену — но если вдруг вы приедете, я буду рада.

— Не ходите больше одна на берег моря, Рандалин, — попросил я, проглотив какой-то странный комок в горле.

Она подняла руку, словно хотела коснуться моих волос, но задержала ее в воздухе.

— Друзья зовут меня Рэнди, — сказала она и ударила коня по бокам босыми ногами.

Я смотрел им вслед, пока мог различать четырех быстро несущихся по каменистой дороге лошадей. Потом повернулся и медленно побрел к орденской крепости. Ночь заканчивалась, и знаменитая таширская луна висела уже совсем низко над горизонтом, почти касаясь воды своими длинными рогами. С другой стороны небо медленно светлело. Крепость мирно спала, настолько безмятежно, что я казалось, мог расслышать дружное сонное дыхание всех видящих последний предрассветный сон. Только в окне кабинета Гвендора по-прежнему был виден желтоватый отблеск многочисленных мигающих свечей.

Я стоял на маленькой площади, задрав голову. Мне не надо было подниматься к нему в кабинет, чтобы легко представить, как он сидит, подперев голову обеими руками, над фолиантом с растрепанными страницами, вглядываясь в мелкие наклонные буквы, давно уже пляшущие перед глазами. И так же свободно я мог представить Рандалин, с закушенной губой поднимающуюся по трапу своего корабля, чтобы встретить рассвет уже в море. У меня было какое-то странное ощущение неправильности происходящего, и мне казалось, что вот-вот я должен догадаться о чем-то очень важном, но оно упорно ускользало от меня вместе с отступающей ночью. К тому же глаза мои давно слипались, и сознание балансировало на краю сна. Поэтому я решил, что попробую разгадать все загадки днем, когда высплюсь, махнул рукой и пошел спать.

А на следующий день началась подготовка к Большому Совету, и мне стало сразу некогда думать о посторонних вещах.

Большой Совет созывался довольно редко и требовал присутствия всех командоров и большинства старших магистров. Обычно он проводился в Эмайне, но в виду неотложности обстоятельств его решили провести в Ташире. Больше всего меня удивило то, что на моей памяти никогда никуда не уезжавший из Эмайны Ньялль тоже согласился приехать. За день до него прибыли командор Эбры Брагин и айньский командор Хада. Остальные и так уже были на месте.

За все эти дни я едва перемолвился с Гвендором несколькими словами — он все время безвылазно проводил то в библиотеке, то в кабинете Фарейры, причем выбор книг, которые он бесконечно читал, был более чем странным — все они касались древней, доорденской истории. На его лице застыло какое-то отсутствующее выражение, которое мешало мне поговорить с ним о всех произошедших недавно событиях. Теперь он сидел на положенном ему месте за длинным столом Большого Совета, выпрямившись и положив руки на подлокотники кресла. Он казался удивительно сосредоточенным, словно ему предстоял какой-то серьезный экзамен. Более тщательно, чем обычно, причесанные волосы были откинуты назад, открывая удивительно высокий лоб, и шрамы смотрелись еще более уродливо, чем всегда, на этом ясном спокойном лице.

Рядом с ним вертелся в кресле и вздыхал Фарейра — видимо, он думал о том, как пережить более трех часов совещания без пристойной закуски и выпивки. Его вьющаяся проволокой борода торчала вперед настолько воинственно, что никто даже не решался с ним заговаривать.

Ньялль, казалось, мирно дремал, уронив голову на грудь. Сидевший напротив него Хада тоже прикрыл глаза тяжелыми веками, но все четко видели проступавший у него на лбу третий глаз. Брагин был погружен в какой-то длинный свиток, развернутый на коленях, периодически помахивая в воздухе загнутым пером.

Оставались Лоциус и Ронан, которые пришли одновременно и сели, не глядя друг на друга. Кроме всех вышеперечисленных, в зале сидело несколько наблюдателей из числа старших магистров — они то и дело обеспокоенно переглядывались, ну и я как бессменный летописец. Правда, за скрывавшей дверь портьерой время от времени мелькал горящий голубой глаз, который мог принадлежать только Жерару.