Леонид Бутяков - Владигор

Вокруг всадников начал сгущаться то ли дым, то ли туман, постепенно укутывая их в непроницаемую серую пелену, в которой вязли любые звуки. Звон доспехов и конское ржание стали едва различимы. Земля заколебалась. Гудим почувствовал, что задыхается. Как рыба на берегу, он хватал воздух широко раскрытым ртом. Из горла вырвался хрип, которого, впрочем, он и сам не слышал. Кто-то судорожно цеплялся за его руки, чей-то конь вскинулся на дыбы и сбросил всадника…

Сколько продолжался этот кошмар?

Когда наконец смертельные тиски проклятого тумана ослабли и люди начали приходить в себя. Гудим понял, что находятся они уже совершенно в других краях. Небо здесь было затянуто низкими свинцовыми тучами, накрапывал дождь, речной берег исчез, а вместо него пролегла неширокая, поросшая бурьянами дорога.

Значит, колдун сумел перенести его отряд в нужное место, хотя сделал это довольно жестоким образом…

Обрывки серого тумана, подхваченные порывом ветра, унеслись вверх и затерялись среди таких же серых туч.

-Гудим оглядел свое потрепанное воинство, численность которого явно поубавилась. Борейцы приводили себя в порядок, угрюмо осматривались и успокаивали перепуганных лошадей.

— Кого не хватает? — спросил Гудим.

— Карста вроде бы саламандры к себе утянули. Он еще до этого дрянного дыма из круга рванулся, а потом что — не знаю.

— И Хамниса нет, только кобыла его здесь.

— Она его и сбросила. Вон лежит что от Хамниса осталось…

На обочине дороги валялось нечто, едва напоминающее останки человеческой плоти: бесформенная груда кровавых костей, мяса и исковерканных железных доспехов. Чудовищная сила, перенесшая их сюда с берега Чурань-реки, перемолотила того, кто случайно угодил в ее жернова.

— А Зигул коня лишился. Только рубленой конины я что-то поблизости не вижу,— попытался пошутить один из воинов.

— Зигул-то цел, не покалечился?

— Целехонек я. Гудим. Но если б не ты, сейчас бы вместе с Хамнисом валялся.

— Так это ты на мне повис, как волк на сохатом? — усмехнулся Гудим. — Чего ж коня не удержал?

— Да я и сам не понимаю, в какую дыру его из-под моей задницы сдуло! Еле успел в налокотники твои вцепиться, век помнить их буду.

— Ладно, потом сочтемся. А сейчас бери себе кобылу Хамниса и все, что на ней. Ему больше не понадобится… Ну, оглоеды, очухались? Пора местность разведать вдоль этой дорожки, схорон в лесу поставить. Будем того ждать, кого на реке упустили. Завтра-послезавтра заявится, и тогда глядите у меня — никого не помилую, если снова вырвется самозванец!

Борейцы давно знали, что их командир с нечистой силой якшается, но особого значения этому не придавали. На их родине, в Борее, были и свои колдуны, и волхвы-бродяги, и даже мертвяки-людоеды, каждый из которых много бед простому человеку накликать мог. Однако то, как неведомая сила сумела перенести их в далекий край, расположенный за десятки верст от Чурань-реки, произвело на них устрашающее впечатление. И раньше они старались не раздражать вспыльчивого Гудима, по любому поводу пускающего в ход пудовые кулаки, а теперь вовсе присмирели.

Никто не стал поминать, что бедолага Хамнис оттого в седле не удержался, что Гудим перед тем избил его за обломившееся не ко времени весло. Здоровые-то чудом на конях усидели, а Хамнис с переломанными ребрами, ясное дело, новой встряски не мог выдержать и был обречен.

Одного лишь не понимали воины: если дружен с нечистой силой их командир, то почему не напустит ее на самозванца? При такой-то подмоге давно бы юнца скрутили, вместо того чтобы охотиться за ним по лесам и селениям, как за хитрым лисенком! Конечно, спросить объяснений у Гудима никто не осмеливался. А если бы и спросили, что мог он ответить? Гудим сам таким же вопросом — только уже в отношении Ареса — не раз задавался, и тоже язык не повернулся напрямую спросить Черного колдуна о странном его бездействии в заурядном деле.

Если не желает Арес колдовскими уловками самозванца вязать, решил Гудим, значит, есть на то у него свои причины, а какие — не нашего ума забота.

Гудим был недалек от истины. Черный колдун не смел самолично выступить против княжича, поскольку слишком хорошо помнил случившееся в замостьинской корчме. Это воспоминание по сей день вгоняло его в трепет.

Он понимал, что Белун не станет расчищать княжичу дорогу к Белому Замку, лишь со стороны наблюдать будет, как тот с напастями справляется и свой путь ищет. Но если попробует Арес на юнца Черную магию напустить, сразу вмешается — нанесет ответный удар по колдуну. А вновь испытать на себе мощь его чародейства Арес ни за что не хотел бы… Вот и приходится ему направлять погоню, выставлять засады, придумывать ловушки, однако самому непосредственно в этой охоте на беглеца не участвовать.

9. Смерть на горной тропе

Боги мои, как прекрасна эта земля! Светлые реки, изумрудные луга, густые дубравы, крутые горные вершины — и всюду жизнь, всюду ее упоительное дыхание и такой волнующий ритм, что хочется обнять весь мир и, прижавшись к нему горячей щекой, прошептать слова великой благодарности и любви. Почему же в столь волшебной стране продолжается кровавая грызня человеков, жаждущих неправедной власти? Почему никак не уживаются между собой те, кого небесные боги создали себе в усладу и в назидание? Повторяем ли мы ошибки своих создателей, затевавших между со-бойные свары в долюдские времена, или божественная когорта, наблюдая за нами, тычет пальцами в мир Поднебесный, говоря друг другу: «Смотрите, братья, на тени ваши. И на небесах обетованных не дозволяйте себе подобного!»

Так размышлял Владий, оглядывая пройденный путь и устремляя скакуна своего в новые дали. Лиходей нес его все дальше на север, стороной минуя редкие деревушки, безошибочно находя укромные тропы, словно прожил здесь все три года своей жизни. У Владия в привычку вошли разговоры с конем, и он мог об заклад биться, что Лиходей отлично его понимает. Вот только отвечать человеческим языком не обучен!..

Оторвавшись от погони (как считал княжич), они решили не задерживаться в правобережных лесах Чурань-реки и, не жалея сил, не тратя времени на сон и привалы, как можно скорее и скрытнее пробираться к Чародейскому краю.

К исходу следующего дня Владий понял, что Лиходей способен, пожалуй, и неделю скакать безостановочно, а кроме того, что сам он вот-вот замертво свалится на землю. Самым разумным было, конечно, прилечь под каким-нибудь деревцем и, на все наплевав, вздремнуть до рассвета. Но врожденное упрямство, подкрепленное необъяснимым стремлением мчаться наперегонки с ветром, заставляло его, стиснув зубы и покрепче прижимаясь к разгоряченной шее жеребца, накручивать на стремена версту за верстой.