Андрей Стерхов - Тень кондотьера

Поклясться могу, что моему коварному словоблудию в ту минут позавидовал бы сам Змей Искуситель.

– А что с этим твоим Шабатаем в таком случае будет? – помолчав какое-то время, спросил Архипыч. – Его ведь тоже тогда придётся сдать.

– Придётся, – согласился я.

– Высокий суд, конечно, учтёт факт сотрудничества со следствием, скостит лет пять или даже семь, но не более того.

– Ну и прекрасно.

– Но ты же, как я понял, пообещал его вытащить.

– Я взялся жизнь ему спасти, всё остальное – бонусы. Получится отмазать или побег устроить, хорошо. Нет – нет.

– Так вот, значит?

– Угу.

После этого какое-то время мы молчали. Я, глядя на то, как в кружева берёзовых ветвей вплетаются пряди лунного света, тупо ждал решения, а молотобоец напряжённо просчитывал варианты. А может, даже уже вчерне план первоочередных мероприятий разрабатывал. Причём, комплексный, разумеется, план. Ну, то есть такой план, по ходу выполнения которого будет решаться не одна задача, а целый ряд задач, абсолютного ничем друг с другом не связанных, помимо того, что их можно решить попутно. А ещё такой план, конечно же, всегда учитывает расстановку сил Тёмных и Светлых. А ещё – текущую оперативную обстановку. А ещё – наличие у разных подразделений Поста тех самых собственных интересов, из-за которых начинается внутрикорпоративная конкуренция. А ещё… Короче, много чего толковый комплексный план ещё должен учитывать, всего не вспомнишь. Да мне это и не надо.

Прошло минут семь-восемь, наверное, прежде чем молотобоец тряхнул головой, утвердившись в какой-то своей мысли, и объявил:

– Ладно, чёрт с тобой, Егор, веди своего парня. Беру я его на постой.

– Вот это верно, – сказал я, вставая. – Если не мы, то кто мы? Да, Серёга?

Потом всё пошло живо и без проволочек. Я сходил на улицу, привёл в силу обстоятельств и позднего времени пребывающего в заторможенном состоянии Шабетая и представил его молотобойцу. А молотобойца соответственно – Шабетаю. Чтоб приступа сердечного чего доброго у последнего не случилось, о том, кем является на самом деле хозяин, я, конечно же, деликатно умолчал. Просто сказал: это мой давнишний приятель, прошу любить и жаловать.

Покончив с официальными церемониями, я напомнил караиму, что нужно каким-то образом вывести заведующую детским садом из морока. Ибо не фиг всякий магический мусор в чужих душах и мозгах оставлять. Возражать Шабетай не стал, предложению снять заклятие посредством телефонного звонка обрадовался и сходу проговорил на диктофон моего сотового нужные слова. А потом шепнул мне на ушко, что оставил пакет с деньгами под водительским сиденьем. Я в ответ шепнул, что деньги беру, но только на ответственное хранение. Сразу после этого стали прощаться. Архипыч, правда, зазывал остаться до утра, но я отказался. Настаивать молотобоец не стал и пошёл провожать меня до ворот. По дороге выразил озабоченность здоровьем Шабетая:

– Что-то, Егор, хилый он у тебя какой-то. Дохает постоянно. Похоже, основательно простыл.

– Немудрено, – сказал я. – Посиди-ка три дня в холоде да сырости. Любой сломался бы. Хочешь, свой бальзам фирменный оставлю, есть с собой немного. Намажешь чудика, подлечишь.

– Уж как-нибудь своими средствами обойдусь. Народными. А не помогут, тогда сам знаешь какими.

– Ну как хочешь, моё дело предложить.

Дальше до самых ворот мы шли молча, а там я не выдержал и всё-таки поинтересовался, почему он так пышно нынче прикинут. Архипыч попытался отшутиться, но я настоял, и он всё же ответил. Однако ответ его потонул в надсадном рёве идущего на посадку самолёта, и я ничего не услышал. Переспрашивать не стал (знать не судьба), махнул прощально рукой, потом приложил её ладошкой к уху – созвонимся, и поспешил к машине.

Едва отъехал, подумал, что с каждым разом становится всё труднее и труднее подбивать Архипыча на героические авантюры. С каждым разом он всё строже, всё инертнее, всё неповоротливее. Как само добро. Добро оно ведь что-то вроде огромной каменной глыбы: трудно, порой невозможно переместить эту глыбу целиком в границы нашей реальности. Зло же напротив – оно, словно вода, само легко просачивается через всевозможные трещины, дырочки и щели. Не успеешь глазом моргнуть, а оно уже здесь. Это, конечно, не означает, что у добра нет никаких шансов, вовсе нет. Есть у него шансы. Пусть глыба, пусть каменная, но ведь её можно расколоть, можно протащить в реальность кусками. Или даже, если хорошенько постараться, – в песок искрошить. Вот ровно этим-то мы, ответственные воины света, и должны день и ночь заниматься. Должны, даже обязаны, не жалея времени и сил, дробить, дробить и дробить субстанцию добра. А для этого сами обязаны быть гибкими и уж точно не считать добро чем-то таким, чего ни в коем случае руками трогать нельзя. Архипыч же, протокольная душа, похоже, это перестал понимать. Формалистом стал. Буквоедом. Обидно однако.

Вот так вот рассуждая о всяком таком, катил я, катил и катил по ночному шоссе, по этому вечному источнику необъяснимой тоски и тревоги, и где-то на четырнадцатом километре вдруг заметил, что мысли стали путаться, петлять и завязываться в замысловатые морские узлы, а вскоре меня и вовсе потянуло в сон. Да так сильно потянуло, что я, дабы не улететь со всего маху в кювет, сбавил скорость, прижал тачку к обочине и вышел размяться.

А вокруг – красотища. Справа от трассы, что словно жизнь земная выползает из темноты и вновь уползает в темноту, тянется глухая стена леса. Слева распласталось кочковатое поле, заросшее у кювета молодыми деревцами. У самого горизонта, на краю повеянного ветром простора виднеется несколько тусклых огоньков. Похоже, деревенька там небольшая. Чуть ближе к трассе, однако дальше по курсу – причудливо изогнутая лиственница на вершине живописного холма. Не лиственница -иероглиф. Будто мастер на бледном холсте, не отрывая кисти, ра-а-аз. Словом, во истину красотища. Мрачноватая, суровая, но красотища.

Хорошо-то как, подумал я моментально прояснившимся умом. Раскинул руки, будто крылья, и вдохнул-выдохнул: у-ух, ху-у. И ещё раз полной грудью: у-ух, ху-у. Токи вольного весеннего воздуха перетекали запахами мокрой земли, свежей хвои и щекочущей в горле истомой прелой прошлогодней листвы. Чтоб чего доброго не расплакаться от сопутствующей этим пронзительным запахам сладостной печали, я запрокинул голову – ах, хорошо. Звёзды, холодные и прекрасные, глядели на меня сверху вниз с обычным равнодушием, если не с презрением. Сразу вспомнилось чьё-то: "Звёзды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле". Саму-то фразу я вспомнил, а вот кому принадлежит, вспомнить не смог. Однако ничуть этим не смутился и вступил в мысленную полемику с автором: ох, не прав же ты, хороший мой человек, ох, как же ты не прав. Даже по факту не прав – многие звёзды, чей свет всё ещё летит к нам, уже давным-давно сгинули во вселенском небытии. А уж по сути… Я вас умоляю. Подобная уничижительная патетика здесь крайне неуместна. Ну кому все эти звёзды будут нужны, когда нас с вами не станет? Да никому они не будут нужны. А кто про них песни споёт и расскажет стихи? Никто не споёт, никто не расскажет. А кто любоваться будет их холодной красотой? А кто, в конце концов, их звёздами-то будет называть? Никто не будет. Некому будет. Перестанут они быть звёздами, станут просто огромными шарами горящего гелия, водорода и прочего безобразия. Да и про это – вот она наша главная месть – никто не будет знать. Ну и чему тут, скажите, завидовать? Подумаешь, "останутся". Ха-ха. Смешно.