Вероника Горбачева - Сороковник. Части 1-4

Глаза сэра заметно суровеют.

— Васюта запретил вам выезжать? — отрывисто спрашивает он.

— Нет! — огрызаюсь. — Это я себе запретила. Я и так между вами, как чёрная кошка, и чувствую, что с каждым днём будет всё хуже. И почему, скажите, я должна за ним бегать по пятам и уговаривать помириться? Между прочим, это я — пострадавшая сторона!

И вдруг чувствую, что вот-вот разревусь. Лютик, не понимая причин задержки, тянется ко мне мордой, вытягивает губы — и я с облегчением лезу в карман за припасённой горбушкой. Можно отвлечься на коняшку и скрыть, что совершенно раскисла.

— Это бунт? — поражённо спрашивает сэр Майкл.

— Можете считать, что так. — Перевожу дыхание, чтобы выровнять голос. — И что вы со мной будете делать? Накажете?

— Даже не знаю, — сэр задумывается, одновременно к чему-то прислушиваясь. — Право, дорогая леди, мне кажется, тому, что сейчас произойдёт, вы бы предпочли наказание.

Не успеваю понять, а что, собственно, он имеет в виду, как во двор влетает взмыленный Чёрт. С, естественно, хозяином на спине.

— Нет, — говорю в панике. — Нет, только не это!

Кто меня вчера за язык дёргал!

И непроизвольно отступаю к паладину. Видимо, на лице моём написан неподдельный ужас, потому что сэр, выкинув из головы мысли о наказании, загораживает меня собой. Попросту говоря, загоняет себе за спину. И каменеет.

Я робко выглядываю. Чёрт надвигается этакой грозовой тучей.

— Сэр Васюта! — предупреждающе говорит мой защитник, и в голосе его лязгает металл. Лишь бы не подрались, в страхе думаю я.

— Сэр Майкл, — учтиво отзывается Муромец и разворачивает Чёрта к крыльцу боком. — Извольте передать той непутёвой, что у вас за спиной хоронится, что она может безбоязненно выйти. Я не кусаюсь. Он, — кивок в сторону коня, — тоже. Но терпение моё небезгранично.

Надо же! Он умеет так красиво изъясняться!

И тут этот… чёрт кудлатый… как-то по-особому перехватывает поводья, прищёлкивает языком, и его звероподобный першерон опускается на колени. Как в цирке. И ждёт.

— Иоанна, — сэр Майкл поворачивает ко мне голову. Ему не слишком удобно подавать реплики за собственную спину, но даже так он умудряется выглядеть изящно и безупречно. — Вам придётся выйти. Похоже, у него честные намерения.

— Сговорились? — спрашиваю горько. — Конечно, куда мне против вас, троих… Не пойду.

Он деликатно подхватывает меня за локоток, но не особо сильно, оставляя возможность вырваться, и не дождавшись моих попыток к освобождению, неназойливо подталкивает вперёд. Заговор. Сбегу я от них, прямо сейчас сбегу, и не достанусь никому…

— Ваничка, лапушка, — говорит Васюта проникновенно. И я застываю на месте, поскольку ждала чего угодно, но только не этих слов. — Ну, прости. Сплоховал.

Он вздёргивает меня к себе, словно репку с грядки, и вот уже я намертво прижата к его груди, как к скале. Свободной рукой Муромец трогает поводья, и конь-огонь, не торопясь, поднимается, сперва на передние ноги (у меня ёкает сердце), затем на задние.

Васюта трогает его с места. Оба одинаково фыркают. Вижу, как сэр Майкл скептически поднимает брови. «Позёр», — написано на его лице.

Оказывается не так уж и страшно. То ли я уже приноровилась быть в седле, да ещё и боком, на прогулках с Лютиком, то ли конь сдерживает свой коварный нрав — но идёт он плавно, ровно, словно пароход. А спина у него широкая, как стол. Чёрт не торопясь нарезает круги по двору, я же говорю сердито:

— А с самого начала нельзя было так сделать? Без выкрутасов?

Васюта крепче меня обнимает, наклоняется к уху, щекочет бородой.

— Похвастать хотел. Как мальчишка. Не серчай, лапушка.

— А-а, — говорю. — Теперь, конечно, лапушка… — И таю.

— Васюта, у вас полчаса, — слышу я знакомый голос. — И не увлекайтесь! — кричит паладин нам вслед, потому что всадник мой, услыхав, что ограничен по времени, собирается, по всей вероятности, припустить вскачь. Я шлёпаю его по мощной руке. Не увлекайся! У меня тесто поставлено, между прочим; пироги вместо меня вы лепить будете?

Скоро я забываю о тесте. Потому что реально осознаю: вот везёт меня, можно сказать, принц, на, можно сказать, коне… Чего ещё надо? Хоть полчаса, да мои.

— … Да что ты, с Майклом этого всего не видала? — досадливо спрашивает Васюта. — Не вертись, а то упущу. — И обжимает сильнее. Какое-то время я сижу тихо, как мышка. Потом осторожно пробую погладить Чёрта. Кожа у него атласная, а грива жёсткая, у Васюты борода мягче. Конь трясёт головой, Васюта говорит строго: — Не балуй! — не пойму, кому из нас… Прохожие оглядываются и почтительно расступаются: он горделиво расправляет плечи, хотя куда уж больше, вот, мол, я каков: и сам хорош, и конь у меня лучший, и баба всем на загляденье. И ещё Хорс, боевой пёс, вышагивает сбоку важно… Чем не молодец!

Я снова шлёпаю его по руке. Не хвастай. Он снисходительно хмыкает и быстро целует меня в висок. Вот тут ему действительно приходится меня придержать, потому что я едва не сваливаюсь. Мне хочется шипеть и кусаться. Так всё испортить!

Ладно, Вася, я потерплю. Главное, что стены между нами больше нет. Но привязка такая не нужна ни мне, ни тебе. Мне уезжать, тебе оставаться.

И ставлю на сердце своём… даже не замок, — броню. На веки вечные.

Глава 6

— Друг мой, это лишнее. — Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. — Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы…» Настаёт мой черёд гордо расправить плечи. При Васюте я почему-то чувствовала себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин, одним словом зачисливший меня в команду, сразу дал мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, как будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

— Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешней джинсе, а в настоящей амазонке, в развевающихся юбках, в шляпке с длинной дымчатой вуалью, и чтобы меня и подсаживали, и выгуливали, и снимали, сдували бы пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.