Серая сестра (ЛП) - Лоуренс Марк

Нона обнаружила себя распростертой на лесной подстилке, холодная грязь пузырилась под вытянутыми руками, кожа кровоточила, каждая косточка в теле вибрировала, как будто не желала ничего, кроме как освободиться от сдерживающей ее плоти. Она думала о тепле, а не о силе, так же, как она согревала тренировочную комнату в Башне Пути, направляя энергию в нужную ей форму.

— Ух. — Слишком тихий звук для слишком большой боли. Нона почувствовала, что сердце вот-вот разорвется, что внутренности очень быстро станут внешними. Внезапным уродливым жестом, за который Сестра Сковородка отругала бы ее, она вырвала из себя силу, данную Путем, и направила ее к ближайшему дереву, большой винт-сосне.

Что-то яркое промелькнуло между ними. Дерево содрогнулось, по его длине пробежала рябь, разрывая кору, а затем в одно мгновение жара и света лесной гигант взорвался. Взрыв сбил Нону с ног, несмотря на щит остаточной энергии вокруг нее. Она пролежала так один удар сердца или пять минут: время шло как-то странно, и она не могла сказать точно. Кеот выл, но в ушах у нее звенело, и, хотя она не нуждалась в них, чтобы услышать его, слова прошли мимо ее понимания.

Когда Нона подняла голову, от винт-сосны не осталось ничего, а от тех, что были ближе, — лишь почерневшие стволы, усеянные обломками ветвей. Еще дальше назад, там, куда бросило Нону, лес горел в десятках мест — пылающие обломки засыпали ветви и подлесок.

Нет. Голос Кеота звучал так, словно он хрипел. Не делай это снова. Никогда.

От бивака Ноны ничего не уцелело. Она огляделась в поисках цыпленка.

Что ты теперь собираешься делать? спросил Кеот.

Нона заметила птичью тушку, висящую в зарослях шиповника, с тлеющими перьями.

Она прищурилась:

— Ощипать его.

21

НОНА ВСТАЛА СО светом и вышла из своего укрытия, слизывая с пальцев куриный жир. Она приготовила завтрак из останков, сняв с костей остатки мяса. Ветер Коридора пробивался сквозь деревья, на ветвях мороз-дубов и вязов начали разворачиваться листья, стремясь схватить то, что могло предложить красное солнце.

В лесу воняло гарью. В некоторых местах ветер отнес огонь на несколько десятков ярдов, прежде чем сырость окончательно его погасила. Нона стерла холод с костей и потянулась, разминая затекшую спину. Через какое-то время она вышла на тропу жителей леса и пошла по ней на восток.

Значит, ты все еще убегаешь?

— Я иду домой. — Нона этого не знала, пока не сказала вслух, но в какой-то момент беспокойной ночи ее подсознание, должно быть, решило за нее этот вопрос и стало ждать, когда ее губы разомкнутся, чтобы дать ей знать. — Обратно в деревню, в которой выросла.

Ты еще не выросла.

— Где я жила, пока не попала в монастырь. — Нона зашагала дальше, не обращая внимания на Кеота. У нее снова появилась цель.

• • •

КАК ТОЛЬКО ОНА отошла достаточно далеко, чтобы потерять из виду лес, мысли Ноны вернулись к пожару, который она устроила. С того дня, как она убила Раймела Таксиса и Кеот поселился у нее под кожей, с того дня, как Сладкое Милосердие потеряло корабль-сердце, ей не было так легко идти по Пути. Она могла бы объяснить это глубиной гнева, который толкнул ее на Путь в этот раз, но тут было нечто большее. Она чувствовала это всеми костями.

Непосредственно перед тем, как Нона пошла по Пути в пещере, где люди Раймела поймали их в ловушку, она была с Гессой, притянутая узами, связывающими их. А Гесса находилась в подвале монастыря, всего в нескольких ярдах от корабль-сердца. Каким-то образом Нона разделила эту близость, и ее навыки квантала увеличились благодаря силе камня. И вот, снова, после того, как она взяла нить своей тени из подземелий, Нона почувствовала связь с силой корабль-сердца. Всего лишь тонкая струйка, но достаточная, чтобы оставшийся неиспользованным потенциал нарастал и мог быть потрачен на увеличение любой силы, заключенной в ее крови.

Нона размышляла об этой связи, пробираясь между колеями повозок по узкой тропе, которую нашла. Где-то там покоилось корабль-сердце. Там, куда поместила его Йишт или, что более вероятно, Шерзал. На востоке, чувствовала она, не на западе. И где-то рядом ждала ее тень, каким-то образом пойманная в ловушку, потому что без присмотра тени склонны странствовать.

• • •

ПОТРЕБОВАЛИСЬ ДНИ, ЧТОБЫ земля стала знакомой. Целыми днями она шла по проселочным дорогам, пересекала поля и клочки леса, но всегда держалась спиной к Истине, к Скале и к Башне Исследующих. Нона не имела ни малейшего представления о том, будут ли ее искать и насколько обширны эти поиски, но ей казалось, что они, скорее всего, удовлетворятся тем, что она просто уйдет, больше не оскверняя веру и не враждуя с дочерьми Сис. Она сказала себе, что быть вынужденной покинуть монастырь сейчас — за нарушение какого-то дурацкого правила! — гораздо предпочтительнее, чем быть выброшенной год или два спустя за связь с дьяволом, предпочтительнее, чем опозорится перед своими друзьями; вот тогда бы против нее ополчились все. Она сказала себе, что это хорошо, и пыталась верить в это, идя по одиноким тропинкам, которые приведут ее обратно в деревню, где началась ее история.

По дюжине раз на каждую милю мысли о монастыре проскальзывали в голову Ноны. Какие уроки сейчас могут получать другие, что скажут о ней монахини, как вспомнят ее подруги, когда вернутся, потные и усталые, с песка Зала Меча. Каждый раз, когда появлялись незваные гости, она гнала их прочь мыслями о том, что происходит здесь и сейчас, о грязных колеях перед ней, о шелестящих изгородях, о быстрорастущей пшенице, взошедшей еще до того, как растаял последний сугроб. Она наблюдала за одинокими фермерскими домами, жалкими постройками, сгрудившимися на склонах или перед деревьями — они выглядели так, словно ожидали катастрофы в любое мгновение. Дважды она подходила к городам и дважды обходила их стороной.

На дорогах Нона встречала, главным образом, лудильщиков и фермеров: первые несли свои навыки в руках и орудия ремесла на спине, вторые везли продукты своих полей на четырех ногах, следующих позади, или сложенных в виде тюков на телеге.

Немногие из них перекинулись с ней парой слов, и большинство из этих немногих слов были предупреждениями. Предупреждениями о дарнишских флотах — их баржи из боль-дерева так плотно стояли в Марне, что человек мог пройти по морю от Южного льда до Северного, не замочив ноги. Предупреждения об ордах еретиков Скифроула, собирающихся за границами — бой-королева довела их до исступления. Нона каждый раз благодарно кивала, но разбойники на дороге и нехватка еды казались более насущными проблемами, чем далекие армии.

Полдня она шла вместе со старухой, которая ходила из города в город и точила лезвия — на ножах, на лемехах, на косах, даже на мечах, если их вешали ржаветь над очагами старейшин. Женщина, Галлабет, едва доставала Ноне до плеча, согнутая от старости, вся в костях и неудобных углах. Она прошла три мили, прежде чем заметила глаза Ноны.

— Правда ’редка! Разве у тя нет глаз, сестра?

Нона подавила смешок.

— Это не дыры, они просто черные. Я была больна. Я не сестра. — И даже не послушница.

Галлабет сделала знак древа:

— Я думала, в тебе сидит дьявол.

Нона открыла рот, но тут же закрыла.

Галлабет прошаркала еще ярдов десять, прежде чем перестала сосать свои немногие оставшиеся зубы и высказала другое мнение.

— Хорошо, что ты монахиня, дитя. — Еще один шаркающий ярд. — Можно не беспокоиться о муже.

Нона забыла о бескомпромиссной честности стариков. У Сестры Сковородка ее было немного, но, возможно, она все еще сохранила слишком много ума, чтобы позволить своему языку блуждать в непреднамеренной жестокости. Но Галлабет была права. Джоэли и ее подруги с удовольствием рассказывали Ноне, какой уродкой делают ее глаза. Что ни один мальчик никогда не захочет в них заглянуть. Старуха тоже это знала.