Ника Созонова - Nevermore, или Мета-драматургия

Таисия отказалась от клиники — вежливо, но твердо. Она посоветовала отправить в это славное место Бэта, находящегося в 'намного более плачевном' состоянии, заодно объяснив, что у батюшки создалось превратное впечатление об этом молодом человеке, который никого не соблазнял и не сманивал на тот свет, а, напротив, вел себя в сложившейся непростой ситуации тонко и благородно. И вообще, причина нервного срыва дочери вовсе не в неразделенных чувствах — эка невидаль! — все гораздо сложнее и глубже.

На прощанье она вручила Иноку послание, написанное непосредственно перед встречей и навеянное статьей и моими откровениями. На бумаге язвительные и острые слова ей всегда удавались лучше, чем при устном их выговаривании.

Описывая их беседу, Таисия подчеркнула, насколько неприятен взгляд у этого 'бескорыстного спасателя': уклончивый, скользкий. И постоянная двусмысленная усмешка. Даже когда вещает о трагических вещах или пытается изобразить сочувствие. (Великое дело — установка: полтора года назад после беседы с ним же она поделилась приятным удивлением: насколько же Инок не похож на типичных православных батюшек — умный и чуть лукавый прищур, не злая ирония, богатый словарный запас, прекрасное владение молодежным слэнгом.)

* * * * * *

Мне и впрямь подарили парик. Дорогой, каштановый с рыжинкой. Учитывая хроническую нищету Таис, жест был царским. Но я надела его всего пару раз — жарко и чешется кожа на маковке. Лишь в первый свой безволосый выход на улицу я чувствовала себя неуютно: после того как в очередной раз со мной попытались познакомиться в троллейбусе, я полностью успокоилась относительно внешнего вида.

В числе нескольких житейских радостей, перепавших мне после неудавшегося ухода на тот свет, было увеличение раза в три мелочи на карманные расходы. И я позволила себе, прихватив задушевную подругу Глашку, посетить ночной клуб 'Пар' — не самое худшее место в нашем городе.

Получилась неплохая встряска.

Из дневника:

'…В 'Паре' два зала. Один большой, с неоновыми огнями. Они холодными пальцами своих лучей гладят кожу, студят зрачки. Другой — крохотный, душный от двигающихся тел. Еще там два бара и небольшая комната отдыха, где на окнах трепещут от кондиционеров красные занавески с танцующими индуистскими богами.

Мерная, оглушающе-монотонная музыка разрывает мозг и подчиняет простому, как биение сердца, как удары кувалдой, ритму. Ты двигаешься, как хочет она, яростный деспот — звук-движение-толчок крови в артериях… не замечаешь, как выкладываешься на сто, двести, тысячу процентов. Мельком ловишь восхищенные взгляды, что приятно подстегивает и подхватывает — все дальше и дальше.

Как же я люблю танцевать! Пожирать своим телом пространство, вдыхать каждой клеточкой разогретый от неона воздух. Музыка, драйв, движение — заводят сильнее, чем могли бы завести 'экстази' или 'спиды'.

Посидев в комнате отдыха, поглазев на извивающуюся на занавесках восьмирукую богиню Кали, в следующем танце сама становишься этой богиней: синелицей, с высунутым языком, с ожерельем из мужских черепов на шее, весело грохочущих в такт ритму…

Очень хочется пить, в горле пересыхает, и до чего приятно, когда незнакомый парень на танцполе протягивает бутыль с водой и замечает, что я классно танцую. А, выходя из зала, слышишь брошенную вослед фразу: 'Вот это да!'…'

Когда мы с Глашкой покидали сие развеселое место, два молодых человека выразили желание нас проводить, но им пришлось удовольствоваться телефонами. Как всегда в подобных случаях, диктуя номер, я изменила пару цифр — зачем обижать человека отказом, а так пусть думает, что в спешке записал неразборчиво.

А когда я ехала усталая в шесть утра в пустом вагоне метро, испытывала потрясающее чувство пред-полета. Кажется, что не вешу ничего и твердо стою на земле исключительно по недоразумению. Но вот-вот все разрешится, и я, послав ко всем чертям физику с её законами, взмою куда-то вверх, и макушки деревьев будут царапать мне пятки. Но слишком высоко я залетать не буду. Там холодно, страшно и темно, и колючие звезды, через зрачки пьющие душу. Я лучше пониже — там спокойнее…'

Потом я спала до пяти вечера.

А проснувшись, ощущала себя на удивление жизнеспособной и бодрой. И когда позвонил мой единокровный братец Остап и посетовал, что ни он, ни его друзья (и мои тоже) до сих пор не имели счастья лицезреть мою новую прическу, тут же радостно согласилась провести вечер с ними.

Когда я красилась перед выходом и 'вытирала пыль' с макушки, раздался ещё один звонок.

— Слушай, мне очень плохо… У меня был трехдневный запой, и сейчас даже руки трясутся… Ты не могла бы приехать и посидеть со мной? К тому же я хотел бы отдать тебе на хранение деньги. Те, что остались от Инока. Иначе они могут материализоваться в алкоголь, а, учитывая, что на днях приезжает Айви, это не есть хорошо. Плиз…

Бэт еще что-то жалобно бормотал в унисон потрескиваниям в телефонной трубке. А меня подхватило и окрылило ощущение нужности. Ему!

— Хорошо, я приду. Буду минут через двадцать! — Я улыбнулась ненавистному телефону и понеслась, забыв даже перезвонить Остапу и отменить назначенную встречу.

И через обещанные двадцать минут уже входила в знакомую депрессивную комнатуху. Я не раз бывала здесь, но так и не привыкла к тоскливому содраганию, охватывавшему с первых минут: настолько мрачен был интерьер, выдержанный в готично-суицидном духе. В такой обстановке и я бы годами не вылезела из депрессии. Потолок — не белый, а темно-серый, узкое окно с багровыми шторами, упирающееся в кирпичную стену, старая мебель с опушкой пыли. Зловещие постеры. Обои над тахтой исписаны черным и красным фломастером: 'LOVE IS HATE', 'BLACK BIRD — SUICIDE', 'SELF-KILLING — MY WINGS', 'ATUM!!!'…

Бэт наполнял меня рыдающими словами о том, как ему плохо без Айви… она в своей дурацкой Москве, он — здесь… ему безумно хреново… он на грани су… Он плакал, и в заплывших от слез карих глазах плескалось искреннее горе, словно вмещавшее в себя все расстояние между двумя столицами.

Это тянулось несколько часов, на протяжении которых я выдавливала из себя слова сочувствия, стараясь не показать, как, в свою очередь, хреново мне. Как хочется мне закричать: 'Ну неужели ты, такой умный и тонкий, не видишь, не понимаешь, что занимаешься сейчас самым изощренным садизмом?..' И еще одна мысль, горестно-недоуменная, билась во мне и просилась вылиться в крик: 'Как же так? Ведь вы любите друг друга — ты и Айви. С вами случилась самая дивная вещь на свете, вы выиграли главный приз в жизненной лотерее. То, что судьба всегда проносила мимо меня, словно кубок с вином на пиру мимо впавшего в немилость гостя. И это счастье, этот дар богов ни на малую долю не облегчает твоей депрессии, не отменяет желания умереть?..'