Джин Вулф - Коготь миротворца

Именно тогда я все понял. Каждому из нас, наверное, приходилось видеть, как человек, потерявший руку (подобно Ионе) и заменивший ее протезом, совершает какое-нибудь действие, в котором участвуют обе руки – и настоящая и искусственная. То же самое я наблюдал, когда Иона возился с панелями, но дело в том, что чужой казалась его рука из плоти и крови. Тогда я понял и его слова о том, что при крушении корабля было уничтожено его лицо.

Я пробормотал:

– Глаза… Они не могли заменить глаза. Верно? И дали тебе это лицо. А он был мертвым?

Взгляд Ионы ясно говорил о том, что он едва ли до этого осознавал мое присутствие.

– Он был на площадке, – после долгого молчания ответил он. – Мы убили его случайно. Мне потребовались его глаза, горло и некоторые другие части.

– Так вот почему ты терпел общество палача. Ты машина.

– Ты ничуть не хуже, чем все остальное ваше племя. Помни, что задолго до того, как мы повстречались, я стал одним из вас. Теперь я хуже, чем ты. Ты бы не бросил меня, а я тебя бросаю. У меня появился шанс, и именно к нему я стремился долгие годы, обшаривая все семь континентов этого мира в поисках иеродулов и пытаясь приспособить ваши неуклюжие механизмы.

Я вспомнил, что произошло с тех пор, как я принес нож Текле, и, хотя не вполне понимал его слова, сказал:

– Если это твой единственный шанс, иди, и удачи тебе. Если я когда-нибудь встречу Иоленту, скажу ей, что ты любил ее, и ничего больше.

Иона покачал головой.

– Неужели ты не понял? Я вернусь за ней, когда меня исправят. Когда стану здравым и цельным.

Потом он вступил в круг панелей, и в воздухе над его головой появилось нестерпимо яркое сияние.

Как глупо называть их зеркалами. По сравнению с зеркалами они то же самое, что небесный свод – по сравнению с воздушным шариком. Конечно, они отражают свет, но это, как мне представляется, всего лишь часть их истинного назначения. А оно в том, чтобы отражать истинную реальность, метафизическую субстанцию, что лежит в основе материального мира.

Иона задвинул за собой панели и передвинулся в центр круга. Некоторое время, в течение которого можно прочесть самую короткую молитву, какие-то провода и сияющая металлическая пыль плясали над панелями, потом все исчезло, и я остался один.

Глава 19

Кладовые

Я остался один, а ведь с тех пор как я вошел в комнату полуразвалившейся городской гостиницы и увидел широченные плечи Балдандерса, не прикрытые одеялами, мне ни разу не приходилось оставаться одному. Был доктор Талое, потом Агия, потом Доркас, потом Иона. На меня снова навалилось бремя памяти, и я увидел отчетливый силуэт Доркас, великана и всех остальных, как видел их, когда меня с Ионой вели через сливовую рощу. А еще жонглеры, дрессировщики, лицедеи. Несомненно, они направлялись в ту часть сада, которая (как часто рассказывала мне Текла) предназначалась для увеселений под открытым небом.

Я принялся обыскивать комнату в смутной надежде обнаружить свой меч именно в ней, но тут мне пришло в голову, что поблизости от вестибюля, наверное, есть какое-нибудь хранилище, где держат вещи узников, – скорее всего, на том же этаже. Лестница, по которой мы спустились, могла привести меня только в сам вестибюль. Выход из комнаты с зеркалами привел меня в другое помещение, где хранились странные предметы. Наконец, я случайно обнаружил дверь, открывавшуюся в темный тихий коридор, устланный ковром и увешанный картинами. Я надел маску и набросил плащ, решив, что, хотя стража, которая схватила нас в лесу, ничего не знала о моей гильдии, те, кого я могу встретить здесь, в залах Обители Абсолюта, могут оказаться не столь невежественны.

По воле случая никто со мной не заговорил. Мужчина в богатой и изысканной одежде отпрянул к стене, а несколько красивых женщин остановили на мне любопытные взгляды. Я чувствовал, как при виде их лиц во мне всколыхнулась память о Текле. Наконец, я набрел на другую лестницу – не узкую, потайную, а парадную, с большими пролетами и широкими ступенями.

Немного поднявшись, я обследовал один из коридоров, убедившись, что все еще нахожусь ниже вестибюля, потом снова стал подниматься, когда вдруг увидел молодую женщину, которая спешила по лестнице мне навстречу.

Наши глаза встретились.

В тот миг я был совершенно уверен – она, как и я, поняла, что нам уже доводилось глядеть в глаза друг другу. В памяти моей звучал ее воркующий голосок: «Моя дражайшая сестрица…», а лицо сердечком заняло в ней надлежащее место. Нет, это была не Tea, супруга Водалуса, но очень похожая на нее женщина (несомненно, одолжившая и ее имя), мимо которой я прошел на лестнице в Лазурном Доме – она спускалась, я поднимался – точно так же, как сейчас. Стало быть, ни одно празднество не может обойтись не только без лицедеев, но и без шлюх.

Я нашел этаж, где находился вестибюль, лишь благодаря чистейшей случайности. Едва я сошел с лестницы, как понял, что оказался как раз в том месте, где стояли хастарии, когда мы с Никарет беседовали у серебряной каталки. Именно это место и было самым опасным, поэтому я замедлил шаг. Справа виднелось примерно с полдюжины дверей: все в резных деревянных рамах, и все при ближайшем рассмотрении оказались забитыми наглухо и посеревшими от старости. Слева была только одна дубовая, источенная жучком дверь, через которую солдаты протащили нас с Ионой. Напротив нее открывался вход в вестибюль, а за ним – тоже ряд заколоченных дверей, в конце которого виднелась вторая лестница. По-видимому, вестибюль занимал весь этаж этого крыла Обитатели Абсолюта.

Я бы и не подумал замешкаться, если бы коридор не оказался совершенно пустым. На мгновение я прислонился к колонне второй винтовой лестницы. Тогда меня вели два стражника, а третий нес «Терминус Эст». Резонно было бы предположить, что, когда нас с Ионой втолкнули в вестибюль, этот третий уже преодолел несколько ступеней, и направился в место, предназначенное для хранения оружия, которое отбирали у задержанных. Но память отказала мне; тот солдат остался сзади, когда мы стали спускаться по ступеням грота, и больше я его не видел. Может, он вообще не пошел за нами.

В отчаянии я вернулся к двери, источенной жучком, и открыл ее. Гниловатый запах колодца сразу же хлынул в коридор, и я опять услышал музыку зеленых гонгов. Там, наверху, царила ночь. Неровные стены были невидимы – только пятна светящихся грибов. Лишь диск, испещренный точками звезд, обозначал место, где колодец открывался наружу.

Я прикрыл дверь. Не успела она захлопнуться, как на лестнице послышались шаги. Спрятаться было некуда. Добраться до второй лестницы, прежде чем меня увидят, я не успел бы. Можно было проскочить наружу, но я решил остаться на месте.