Деннис МакКирнан - Галера чёрного мага

— Я не смог уснуть, — пожаловался он.

Эйлис перевела взгляд на остров, и вдвоем с отцом они словно зачарованные наблюдали, как волны обрушиваются на берег. Наконец старец спросил:

— О чем ты сейчас думаешь? Эйлис вздохнула и сказала:

— Отец, отсюда менее одного дня пути до Кайрана, менее одного дня до твоего дома. Но, что более важно, менее чем день пути до Вадарии.

— Но при чем здесь Вадария? — Эльмар, казалось, не понимает.

Эйлис повернулась к нему, в глазах ее стояли слезы.

— Отец, я смотрю на тебя и вижу, что ты почти полностью истратил свой огонь. Немного возможностей осталось в тебе, и, если ты попытаешься сделать что—либо серьезное, ты можешь лишиться жизни. Ты прекрасно знаешь, что настало время отправляться домой и восстанавливать юность и свою мощь.

— П—фа! — ощетинился Эльмар. — Да я здоров как…

— Нет, отец, это не так! — взволнованно воскликнула Эйлис и подняла руку ладонью вперед, не давая перебить себя. — Ты смотришь на поиск Фаррикса как на забаву, как на интересное приключение. Но на этом жизнь не кончается.

Эльмар фыркнул и упрямо выдвинул вперед челюсть.

Смотря в лицо отцу, Эйлис видела перед собой дряхлого мага, но у нее перед глазами стояло также и старческое лицо Онтаха.

— Ты хорошо знаешь, отец, о чем я говорю, и тебе нет надобности притворяться. Один из нас уже умер, и я не хочу, чтобы ты оказался следующим.

Рассерженный, Эльмар повернулся к Эйлис спиной.

— Пожалуйста, отец, выслушай меня. Был бы ты полон энергии, никто бы не подходил лучше тебя для выполнения этой миссии. Но это не так, и мы противостоим кому—то обладающему очень большой мощью. Я боюсь за твою жизнь. На сегодняшний день ты стар и не годишься для борьбы с другим магом.

Эльмар резко повернулся и поднял руку, словно собираясь ударить ее. Она стояла не шевелясь, с опущенными руками и плакала. Маг удивленно взглянул на свою поднятую руку, гнев оставил его. Он привлек дочь к себе и крепко обнял. Так крепко, насколько позволяли его и в самом деле угасающие силы. Она тесно прижалась к нему и продолжала плакать. Наконец Эльмар отодвинул ее на вытянутые руки и виновато сказал:

— Эйлис, все, что ты говоришь, — правда. Я стар. Заметь, это я сам сказал: я стар. Никому не нравится признавать, что он состарился. Никому. Но я говорю это: я стар. Мне следует… я должен отправиться в Вадарию, и побыстрее, поскольку во мне осталось немного огня. Но я не покину эту экспедицию, пока мы не выясним, что произошло с Фарриксом. — Эльмар поднял руку, будто отгораживаясь от слов, готовых сорваться с губ Эйлис. — Я дал клятву и не отступлюсь от нее… помимо прочего, он в свое время спас мне жизнь. Но послушай. Я буду осторожен, ты ведь знаешь, что мне известны мои возможности. Как только Фаррикс отыщется, я сразу выхожу из игры. Обещаю — сначала Кайран, город колоколов, где я кое с кем попрощаюсь, и затем Вадария и… возвращение юности. — Эльмар поднял бровь. — И это, дочь, самое большее, что я могу сделать. Достаточно?

Эйлис вгляделась в морщинистое лицо отца. Наконец вздохнула и, притянув к себе, обняла:

— Да, отец, так мы и поступим. — Затем она отодвинулась от него и посмотрела ему прямо в глаза. — Но ты должен помнить свое обещание — беречь огонь и тратить его только в случае большой нужды. Это не забава и не последнее твое приключение. Ты не будешь рисоваться в сражениях, взрывать огненные шары или вытворять что—либо подобное.

Эльмар долго смотрел на нее, затем проговорил:

— Ты предлагаешь мне жесткий договор, дочь. Эйлис вновь обняла его с печальной улыбкой на лице,

ибо в глубине души сильно сомневалась, что он сдержит обещание.

Джиннарин с Эйлис сидели в каюте провидицы и пили чай. Наступила ночь, и комната была освещена мягким, желтым сиянием фонаря. Они беседовали о делах минувших, о том, что им еще предстоит, и о событиях, которым никогда не суждено сбыться.

— Я хотела тебе кое—что сказать, Джиннарин.

— Да?

— Отец мне кое в чем признался. Пикса молчала, ожидая продолжения.

— И я думаю, это применимо как к магам, так и к людям.

Джиннарин отставила чашку в сторону.

— Мне кажется, Эйлис, что вы, маги, ведете себя немного странно. Впрочем, как и люди. Так о чем же поведал тебе Эльмар?

— Он сказал, что никому не нравится признаваться в своей старости и немощи.

Джиннарин пожала плечами:

— Мне трудно судить, я не человек.

— Я тоже, Джиннарин. И тем не менее замечание отца заставило меня задуматься.

— Например…

Эйлис подняла на пиксу глаза:

— Помнишь ли ты, как выглядел Онтах во время прогулки по сну?

— Да, он был стройным, сильным, темноволосым. Эйлис наклонилась вперед:

— И вовсе был не похож на того Онтаха, которого мы встретили в его лесной избушке. Седого и слабого.

— Похожего на твоего отца, Эйлис.

— Да, но я помню время, когда отец был полон энергии, волосы у него были темно—каштановыми, руки, ноги и тело — стройными и здоровыми.

— Как у Онтаха во сне, — задумчиво произнесла Джиннарин.

— Да. Но мой отец еще может восстановить свою юность, в то время как Онтах ушел навсегда.

Джиннарин вздохнула:

— Ты полагаешь, старики считают, что они не изменились со времени своей молодости?

— Я не знаю, Джиннарин, но одно меня удивляет. Люди не могут не знать, что становятся слабыми, здоровье их подводит, и выздоравливают после болезней они гораздо Дольше, чем в юности. Тем не менее, несмотря на все это, в своих мыслях, так же как и в своих снах, они, наверное, считают себя полными жизни.

— Считает ли кто—либо себя действительно старым?

— Не знаю. Но если так, то, возможно, им следует отказаться от дальнейшей жизни.

— Это и означает быть старым? Отказаться от жизни.

— Очевидно, так, Джиннарин. — Эйлис улыбнулась, мысли пиксы совпадали с ее собственными. — Возраст сам по себе не определяет старости. Здесь играет роль отношение к жизни, мировоззрение, интересы…

Джиннарин пожала плечами:

— Пожалуй, ты права. — Она посмотрела на свои руки. — Я прожила… несколько тысячелетий, и мне кажется, что я всегда думала так же, как и теперь, что мое восприятие жизни не изменилось. Мне странно, если у людей это не так.

Эйлис покачала головой:

— Не знаю, Джиннарин, но то, что ты говоришь о себе, верно и в моем отношении. Мой взгляд на жизнь каков был раньше, таков и сегодня. Не исключено, что так же и у людей… По крайней мере у некоторых из них — они ведь тоже разные. Возможно, многие думают о себе, как они думали будучи молодыми. С другой стороны, возможно, немощи изменяют мировоззрение человека, наполняя его жизнь горечью, и ведут к старости. Конечно, сейчас мой отец немощен и брюзглив, совсем не такой, каким он станет, когда вернет свою энергию.