Кэтрин Куртц - Тень Камбера

— Тем не менее, я оценил бы твое, — сказал Келсон. — Несомненно, это не пойдет во вред, поскольку он уже освящен священником.

— Вы правы.

Осторожно улыбнувшись, она подошла достаточно близко и взяла медальон в левую руку, чтобы его осмотреть, затем перекрестила и склонилась, чтобы поцеловать.

— Спасибо, — тихо произнес Келсон, беря диск в руки и тоже целуя, когда Росана выпрямилась. — Я еще больше буду ценить его после твоего поцелуя.

Она покраснела и наклонила голову.

— Пожалуйста, мой господин, не говорите таких вещей. Вы не должны.

— Не должен? Росана, прошла почти неделя. Я хотел бы узнать, что ты надумала. Не о том, что мы обсуждали на совете. Не о ситуации в Торенте, епископах или даже святом Камбере. О нас.

Она украдкой бросила на него взгляд, затем снова посмотрела на свои руки, убранные в свободные рукава. Движение головы заставило ее капюшон упасть на плечи. Под темно-синим плащом, который она надела для того, чтобы пройти по улице, на ней все еще было надето светло-голубое монашеское одеяние ее ордена, но она заменила свою обычную полотняную камилавку на нечто более тонкое, окутывавшее лицо, подобное покрывалу мадонны. Ее длинные густые волосы сегодня не были заплетены в косу, а заколоты сзади парой серебряных заколок и лежали тяжелой блестящей копной у нее на затылке.

— Что насчет нас, мой господин? — переспросила она. — Я думала, мы договорились провести время вдали друг от друга в раздумьях.

Келсон смог только скрестить руки у себя за спиной, чтобы не наделать глупостей.

— Договорились. Но я… э… надеялся, что это отступление от строгого монашеского одеяния, — он кивнул на ее покрывало, — может означать, что…

Пока он искал слова, она взглянула на него.

— Может означать что, мой господин? — прошептала она. — Что я колеблюсь в правильности выбора призвания? Да, это так. И я солгала вам раньше. Именно вы — причина этого.

Он почувствовал, как участился его пульс, и кровь застучала в висках, он не был уверен, что сможет произнести хоть слово, когда смотрел сверху вниз в ее глаза.

— Милая госпожа, не играй со мной, — выдохнул он. — Если бы я думал, что ты лжешь мне сейчас, то мог бы и не прийти в себя. И я не стану рисковать, выясняя правду. Иногда наши способности позволяют нам узнать слишком многое.

— А они говорят тебе, Келсон Халдейн, что я думаю, что люблю тебя? — тихо спросила она. — Говорят ли они тебе, что, собирая зелень и украшая алтарь для ночи твоих молитв перед посвящением в рыцари, я представляла, как готовлюсь к нашей брачной церемонии?

Он медленно вывел руки из-за спины и осмелился поднять их к ее лицу, чтобы откинуть покрывало.

— Настоящее празднование и произнесение брачных клятв может, в самом деле, состояться в конце лета, когда я вернусь, — прошептал он. — Ты этого хочешь?

— Я… думаю да, мой господин, — выдохнула она. Она подняла руку, чтобы слегка дотронуться до его губ. — Но нам не следует говорить об этом. Мы…

Чтобы не допустить никаких слов, которые могли бы уменьшить силу этого невероятного признания, Келсон прильнул к ее губам, держа ее лицо между ладонями. Он почувствовал сладкую истому, а потом прилив огня, зарождающийся у него в паху, когда ее губы раскрылись под его, вначале несмело, словно еще сдерживаясь, затем все смелее, когда он глубже запустил руки в ее волосы и притянул девушку поближе. Они оба дрожали. Ее заколки расстегнулись, и копна черных с синим отливом волос упала ему на руки, и каждая прядь посылала электрический заряд по его коже.

— Мой господин, мы не должны, — удалось прошептать ей, когда она отпрянула. Ее глаза напоминали глаза испуганной косули, хотя ее руки и обнимали его за талию, когда они целовались, и до их пор оставались там.

Улыбаясь, он взял две пряди волос из-за ее спины, положил их ей на плечи, а потом на короткое время спрятал в них лицо, вдыхая запах ее духов.

— Что мы не должны делать, моя принцесса, моя королева? — прошептал он, снова устремив взор в ее глаза и отводя у нее со щеки прядь волос. — Разве ты только сейчас не сказала, что любишь меня? И, несомненно, я люблю тебя.

— Это слишком скоро, — прошептала она. — Мне нужно еще время. Я никогда не предполагала, что мы обменяемся обещаниями до конца лета, до того, как у нас было время подумать. Ах, мой господин!

Пока она говорила, Келсон позволил одной руке спуститься к завязкам у нее на шее, одновременно покрывая поцелуями ее виски и веки. Наконец голубое одеяние раскрылось, и он легко просунул внутрь руку, лаская грудь.

— Я говорил тебе раньше, что не сделан из железа, — прошептал он.

— И я тоже, — ответила она, вынимая его руку, но затем целуя ее, все еще дрожа. — Но мы не должны делать то, к чему побуждают наши сердца. Не сейчас. Не здесь.

— Тогда где, сердце мое, и когда? — настаивал он, целуя ее руку. — Я дарю тебе королевскую любовь, Росана. Я сделаю тебя королевой моей земли и моего сердца.

Покачав головой, Росана выпрямилась с рыданием, а затем повернула ладонь таким образом, чтобы держать его руку в своей, просто сжимая и не давая ему снова ее целовать.

— Мой господин, молю вас, не делайте этого со мной. Вы — король. Вы можете брать то, что хотите, где и когда вы хотите, но я еще нахожусь под обетом. Я умоляю вас уважать это.

Мечтательно улыбнувшись, Келсон провел тыльной стороной свободной ладони по ее покрывалу, а затем по щеке.

— А разве те, кто еще находятся под обетом, носят такие покрывала или так свободно подкалывают волосы?

Она сглотнула и отвела глаза.

— Мне не следовало надевать это покрывало, мой господин. Это было тщеславие, о котором я, вероятно, пожалею. Я должна буду покаяться, когда в следующий раз пойду на исповедь.

— В таком случае лучше не кайся в этом отцу Дункану, — прошептал Келсон, продолжая улыбаться, — потому что он на протяжении многих лет был моим духовником. Если я скажу ему, что хочу взять тебя в жены, он назначит тебе суровое наказание за то, что искушала меня таким образом.

Она вынула свою ладонь из его, затем сняла покрывало и протянула ему подержать, а сама отвернулась, чтобы заново завязать шнурочки на груди.

— Отец Дункан больше не является моим духовником, мой господин. Разве вы не слышали? Архиепископ запретил ему исповедовать кого-либо, кроме вас, Дугала и Моргана.

Это откровение было подобно ушату холодной воды, выплеснутого в лицо Келсону. Он задумывался о нежелании Дункана обсуждать разговор с Кардиелем после окончания заседания совета. Король чувствовал, как огонь покидает его тело, когда он выпрямился, подняв упавшие заколки Росаны.