Людмила Горбенко - Вооружен и очень удачлив

Найденный огрызок свечи, поднятый вверх, осветил лысые веники, прохудившиеся тазики, крючья, на которых висел нехитрый хозяйственный скарб и— о чудо! — нарисованный по трафарету декоративный бордюр на стене кладовки в виде виноградных кистей.

Уже не церемонясь, Оскар взял из свертка свечу побольше, зажег ее, пристроил свечу на полку и окинул виноградные гроздья цепким взглядом профессионального кладоискателя.

Веники долой, тряпки и стопки старых газет долой, чьи-то безразмерные штаны, похожие на корабельные паруса, туда же. Надо прощупать каждый сантиметр. Если Хендрик запрятал деньги не здесь, то их вообще нет в трактире.

Вот черт, занозу загнал! Нервно бегающие по стене пальцы Оскара дернулись от боли и… провалились в узкую горизонтальную щель меж досок, заткнутую паклей. Причем под пальцами что-то шуршало! Уже не заботясь о том, что обдирает кожу до крови, Оскар засунул руку глубже, сжал хрустящий сверток и расплылся в счастливой улыбке — есть!

Без преувеличения можно сказать, что это был один из самых приятных моментов за последние дни. Омрачило его только то, что секунду спустя кухня осветилась. На пороге с дешевой сальной свечой наперевес стояла пожилая женщина в фартуке. Сначала дипломат решил, что она плачет: гостья часто шмыгала носом и сморкалась в край фартука, но потом понял, что женщина просто простужена.

— Ты кто такой? — ахнула она, испуганно прижимая ко рту руку. — А? Откуда тут?

Решение пришло внезапно. Понимая, что сейчас женщина закричит и главное не дать ей это сделать сразу, а там уж как получится, Оскар прикрыл своим телом тайник, пьяно пошатнулся и сказал:

— Я вчер… рвчар… вчерашний я!

Подранные в битве с Малышкой руки, взлохмаченные волосы и рваный ворот куртки оказались как нельзя кстати. Женщина ему поверила.

— А тут что делаешь? Иди! Иди отсюда! — строго сказала она, отмахиваясь мокрым фартуком.

— П-п-пить хочу! — выпалил Оскар первое, что пришло в голову.

— Пить? Бедолага, — сжалилась женщина. — Погоди, я тебе налью чуток из кувшина свеженькой. Уж воды не жалко. Пей!

Под нос Оскару сунулась знакомая кружка с отбитым краешком, и шибануло таким ядреным запашком, что глаза невольно заслезились. Первый раз в жизни дипломат позавидовал чужой хвори — женщина безмятежно вдыхала пары из кувшина, хотя после отстаивания лосьон приобрел новые качества, не учуять которые было невозможно.

— Что нос воротишь? — обиделась женщина. — Брезгуешь от посудомойки? Пей или проваливай.

Оскар закрыл глаза и, стараясь не дышать, выпил.

— Благодарю! — просипел он, конвульсивно дергая рукой, зажатой в тесной щели как в тисках. Если выпустить сверток, рука выйдет как по маслу, но деньги, деньги! Ни за что!

— Еще можно? — попросил дипломат, напрягая пальцы и собирая на них новые занозы. Лицо его при этом так мученически перекосилось, что женщина поняла — не врет.

— Пей!

Оскар выпил. Вторая кружка пошла легче. Частично потому, что дипломат обнаружил — если кисть руки немного вращать, то она потихоньку выкручивается из щели. Нужно только время. Минутки две-три.

— Еще! — твердо сказал он.

— Последняя, во двор к колодцу не побегу! — предупредила посудомойка, пролив бальзам на душу застрявшего.

Эта кружка действительно оказалась последней — когда горло мучительно проталкивало в себя осадок со дна, горячая рука Оскара выскочила на волю с вожделенным трофеем. Поклонившись доброй женщине в пояс, дипломат откашлялся (от чего из его рта вылетели несколько мыльных пузырей) и поспешил проститься:

— Вы спасли меня, пани. Прощайте!

Вылетев на улицу, счастливый Оскар подставил лицо прохладному ночному ветерку и бежал до тех пор, пока не повернул за угол знакомого домика с зелеными ставнями. Под тусклым фонарем он развернул тряпицу и высыпал на ладонь свою добычу.

Кусок пирога, явно свадебного, такой сухой, что рассыпался на крошки. Девять молочных зубов. Хрустальный кулончик на простой веревочке. Красная шерстяная нитка. И никаких денег. Ни сентаво.

То ли от мыльного питья, то ли от разочарования кровь толчками приливала к щекам, и постепенно лицо буквально загорелось огнем. Оскар опустился прямо на тротуар и тихо застонал. Проклятый Хендрик все же перехитрил его — нагло присвоил заработанные дядюшкой деньги, для пущего унижения заставив его перерывать весь трактир.

Стало темнее: кто-то или что-то загородило свет фонаря. Тень, нависшая над дипломатом, показалась ему прямо-таки символическим знаком — настоящая черная полоса, что еще скажешь? Сколько же будет длиться невезение? Неделю? Месяц? До возвращения из Башни Хендрика? До самой смерти, а потом в рай?

Оскар нетерпеливо отмахнулся от тени и… попал по чьей-то мягкой и вполне живой физиономии. Оказывается, над ним наклонился припозднившийся прохожий. Плоское лицо немолодого мужчины (почти ровесник, а ни одной морщины) было наполнено искренней тревогой.

— Тебе плохо? — участливо спросил он и, встретившись взглядом с мокрыми глазами Оскара, вдруг возбужденно запричитал, коверкая слова: — О! Дологой длуг! Сунь нос в чай!

— А? — недоуменно переспросил дипломат.

— Сунь нос в чай! — широко улыбнулся шутник, щуря свои и без того узкие глазенки. — Ты все-таки плиехал? Эй! Ты меня слысись?

К счастью для прохожего, Оскар был настолько подавлен неудачными поисками денег, что на время утратил координацию. Иначе не миновать припозднившемуся горожанину расправы по всем правилам дипломатического искусства — Оскар просто убил бы его на месте, не снимая с лица вежливой улыбочки. Но в данный момент у него на это просто не было сил.

— Вот что, дорогой друг! — уныло сказал Оскар, выпуская в лицо насмешнику целую стаю мыльных пузырей. — Возьми сам свой нос и засунь себе его знаешь, куда?

— Ты не мой длуг, я уже вижу, — грустно сообщил узкоглазый незнакомец. — Но зачем хамить? Сунь-Нос-Вчай никогда не сказал бы так! Он был такой доблый, мой Сунь-Нос-Вчай!

— Э-э… — Оскар с запоздалым раскаянием открыл рот, выпустив в небо следующую порцию пузырей, но прохожий уже ушел.

Когда мрачный, как эпитафия, дипломат переступил порог дома Чайхана, светало. Полосатая кошка, подошедшая поздороваться, шарахнулась от него как от чумы — злость буквально изливалась из темных глаз дипломата. В гробовом молчании Оскар разулся и пошел по лестнице в свою комнату, спать. Однако, поймав мимоходом свое отражение в круглом зеркале, рама которого была любовно обклеена кусочками цветной фольги, он вздрогнул и подошел ближе.

Вот это он? Он вот это?