Константин Бояндин - Ветхая ткань бытия

Буквы сместились, расплылись и изменили очертания. И вот взамен древнего, не всем знакомого письма, на клочке проявилась понятная им обоим надпись. Что характерно, на Тален.

— «Всякая трава может быть всесильна», — прочёл монах и улыбнулся. — Кто это сказал?

— Мой дед, — ответил Таменхи. Унэн не рискнул спросить, где его хозяин так выучил древний язык, от которого осталось лишь несколько надписей на памятниках. Карлик был не так прост, как могло показаться.

— Ну что же, — монах извлёк бумагу и чернильницу с пером (карлик с удивлением смотрел на это священнодействие) и, удобно усевшись рядом с плитой, написал для начала несколько фраз тайнописью. Которой, кроме него и Айзалы, пользовались очень немногие.

Плита «переводила» их безукоризненно.

В конце концов, монах аккуратно написал на чистом листе слово «анектас» и, помедлив, неторопливо спрятал перо и чернильницу прочь. Поднялся с земли и, с листком бумаги в руках, нерешительно остановился у Плиты.

— Что случилось? — удивился карлик. Выражение лица монаха было необычным. Знай Таменхи об обстоятельствах, когда подобное выражение посещало лицо Унэна, то, несомненно, поспешил бы подальше отсюда. Сам же монах и не подозревал, насколько сильно его собственное тело выдало обуревающие его чувства.

«Ну, сейчас начнётся», — подумал он и решительно положил листок на Плиту.

Отступил на шаг. Но ничего не происходило. Ветерок пронёсся над ними, но то был обычный ночной ветер. Насекомые продолжали звенеть, трещать и петь на разные голоса; ночные хищники, — как пернатые, так и четвероногие — напоминали миру о своём присутствии. А Плита безмолвствовала.

— Да-а-а… — выдохнул Таменхи, подходя поближе. Буквы «неправильного» слова оставались прежними. Плита либо не могла, либо не хотела открыть его смысл.

— Убедительно, будь я неладен, — проворчал монах и почесал затылок. — Ну хорошо. Больше вопросов у меня…

И остановился, не договорив. Он хотел снять с Плиты листок с надписью, но тот словно приклеился к её поверхности. Унэн попытался подцепить уголок ногтем, но без особого успеха.

— Что за… — произнёс он недоумевающе, как вдруг Таменхи сильно потянул его за локоть.

— Смотрите!

Плита начала тускло светиться. Над листком с непокорным словом потёк тёплый воздух, — чёрные тени деревьев по ту сторону Плиты, посеребренные двумя лунными серпами, пошли волнами. Вскоре жар, исходящий от артефакта, стал почти непереносимым даже на расстоянии.

Унэн неожиданно прыгнул к плите, в последний раз попытавшись оторвать листок. Добром всё происходящее кончиться уже не могло.

— Не смейте! — Таменхи вцепился в упирающегося Унэна и отволок его прочь. — Мы всё равно уже ничего не можем сделать.

— Тогда надо убегать, — резонно заметил Унэн. — Или вам охота поджариться?

— Бесполезно, — покачал головой его собеседник. — Если что-то случится, не поможет никакое бегство.

Плита уже светилась, словно кипящее серебро. Странно, но лист не сгорал. А от букв поднимался ввысь густой чёрный туман и сплетался в небольшое облако. Оно было абсолютно непроницаемым — медленно растущая чернильная клякса в зените.

Бумага вспыхнула. Вспыхнула и тут же сгорела дотла, не оставив ни пылинки пепла. Унэн и Таменхи задрали головы. Над ними облако засветилось тёплым фиолетовым сиянием, выпустило вниз несколько хищно дрожащих лепестков. Теперь оно походило на опрокинутую чашечку цветка. Чудовищного цветка, что расцветал посреди проголодавшихся небес и утолял их голод беспечными путниками. Мысль эта ураганом пронеслась в сознании монаха, не оставив времени удивиться, насколько странно она звучит.

Голова у Унэна закружилась, и он уселся с размаху на землю.

Рядом плюхнулся Таменхи, также не в силах оторвать взгляда от того, что творилось в зените. От Плиты на их лица падал мертвенный свет, а лепестки опускались всё ниже. Метров тридцать, не больше, отделяло их от земли.

Донышко «цветка» налилось ярко-пурпурным свечением.

Унэн ощутил, как невероятно мощный поток энергии проходит сквозь него — изливаясь из глубин «цветка», из бархатных лепестков, которые уже не казались жадными щупальцами.

Синяя вспышка выплеснулась во тьму, и стало светло, словно днём.

Унэн и Таменхи обернулись и обнаружили, что вокруг полно народа. Не менее десятка силуэтов, неподвижных и молчаливых, стояли поодаль. Один из вновь прибывших поднял руку, и с кончиков пальцев сорвалась ярко-синяя молния. «Цветок» вздрогнул и съёжился.

Ещё несколько молний.

«Цветок» стремительно потускнел, завял и расплылся в чистом ночном небе.

Унэн вскочил и подбежал к Плите, не обращая внимания на окружающих. Таменхи кинулся туда же.

Плита остывала. На поверхности её красовался необычный узор: несколько разноцветных пятен с зыбкими очертаниями и соединяющие их тонкие дуги. Едва не разбив в спешке чернильницу, монах стремительно зарисовал очертания узора, взывая в душе ко всем богам, чтобы не упустить ни одной детали.

А затем Плита погасла. Разом. Вновь стала холодной, отполированной и безучастной. Таменхи даже потрогал её пальцами — всё, как прежде. Из глубин Плиты по-прежнему исходили флюиды, подтверждавшие, что она в полном порядке. Хорошо, если так.

Монах ещё несколько секунд что-то яростно дописывал и дорисовывал.

— Надо было взять карандаши, — буркнул он и только теперь заметил, что их окружила дюжина людей. Впрочем, нет: очертания трёх фигур выдавали в них рептилий.

— Так-так, — послышался отдалённо знакомый Унэну голос, и ближайший к нему человек поднял над головой зажжённый фонарь. — Очень хорошо. Лучшего места для развлечений вы не нашли?

— Сунь Унэн! — воскликнула одна из рептилий. Монах молча поклонился в ответ. На ней не было знаков различия, а без них для монаха все они были на одно лицо. Хоть бы представилась, что ли. — Ну, тогда всё понятно. Можно было сразу догадаться.

— Что там у нас? — спросил кто-то.

— Всё чисто, — ответил ещё один смутно знакомый голос. — Ничего не произошло. Более того, в этот раз направление было противоположным.

Кто-то присвистнул.

— Ну ладно, — рептилия взяла обоих провинившихся за локоть и решительно отвела подальше от Плиты. — Сейчас вы нам всё расскажете. Фаирлон, командуй отбой тревоги.

Таменхи обречённо вздохнул. Вид у него был, словно у побитой собаки. Видно было, как хочется ему сказать «я тут ни при чём!», и как трудно на это решиться.

— Я не нарочно, — скромно заметил Унэн, поскольку ожидался ответ.

Рептилия рассмеялась, но не отпустила их.