Юлиана Суренова - Тропа каравана

— Дочка, он ведь…

— Наделенный даром — ну и что? Шамаш… Па, вот я дала ему имя. Значит, он мой названный брат?

— Имя дают родители.

— Нет, — девочка смущенно покраснела. — Я не хочу быть ее названной мамой, — и она прыснула от смеха. — Пап, а Шамаш старый?

— Что ты! — и все же, в голосе караванщика не было уверенности. Ведь речь шла о маге, притом пришедшем из другого мира.

— Он старше Ри, это и так видно. А тебя? Он старше тебя или младше?

Атен молчал, пытаясь сообразить, но, странное дело, мысль всякий раз ускользала у него из рук, а расчеты, казавшиеся такими простыми, заходили в тупик. Ему должно быть… И сколько же?

— Почему ты не спросишь у него? — девочке было непонятно замешательство отца. — Или тебе неинтересно?

— Мати, ты же знаешь, я говорил тебе не раз: Хранителю не принято задавать лишних вопросов, тем более расспрашивать о чем-то, касающемся его одного… — караванщик решил перевести разговор в другое, более спокойное и глубокое русло. — К тому же, в некоторых городах вообще не ведется счет лет и у людей есть только три возраста — детство, взрослость и старость. Может быть, в мире, из которого пришел Шамаш…

— Нет, — девочка не дала ему договорить. — Зачем ты говоришь такое, ведь сам знаешь, что это не так? Папочка, ну что случится, если мы спросим? Если что, всегда можно попросить прощение… Ладно. Не хочешь — и не надо. Я сама спрошу! — ее голос стал таким твердым и решительным, не терпящим возражения, что Атен не сразу понял, что это говорит его маленькая дочурка. Он так и застыл с открытым ртом, не зная, что сказать. Девочка же, испугавшись замешательства отца сильнее, чем строгости и любых наказаний за дерзость, уже совсем другим, робким, умоляющим голосом, продолжала: — Ну, папочка, пойми, я ведь должна знать, сколько лет моему названному брату! Вдруг меня кто-нибудь спросит, а я не смогу ответить… — в ее глазах была мольба и, все же, за ней, совершенно отчетливо читалось упрямство, готовность настаивать на своем до конца, а, если это не поможет, прибегнуть к самому главному всесокрушающему оружию — слезам.

— Мати, ты опять! — Атен тяжело вздохнул. — Неужели ты не понимаешь такого слова «нельзя»? А твои мечты, они… Это просто невозможно! Я не знаю, что еще сказать…

— Для мага нет ничего невозможного. А ради меня Шамаш сделает все! — уверенно проговорила девочки. И, как ни пытался Атен ее остановить, она, схватив отца за руку, потащила было его за собой к пологу…

— Все, хватит! — голос хозяина каравана стал резким. Он понял, что словами ничего не добьется и единственное, что ему осталось, это прибегнуть к власти, дарованной богами отцу. — Я не хочу больше ничего слышать! Если ты не готова понимать, когда с тобой говорят как со взрослой, значит, будешь подчиняться, как это должен делать маленький ребенок! — резко отдернув руку, он поспешно вылез из повозки.

Спустя мгновенье он, словно передумав, отдернул полог, и Мати с радостью и надеждой уж рванулась к нему, но все такой же холодный и чужой голос отца стегнул ее как плетью, заставив в испуге отскочить назад, в глубь повозки: — И вот еще что, — скулы караванщика напряглись, выдавая, что он с трудом сдерживал клокотавшие в его душе чувства, — на сегодня ты наказана. Посидишь денек одна, может быть, поймешь, что такое «нельзя». И не смей даже носа за полог высовывать! А то избаловалась… Тебе все ясно?

— Да, папа, — чуть слышно пролепетала Мати. Она была испугана, удивлена, не понимая, что произошло с отцом, почему он вдруг разозлился на нее и, главное, за что? Она ведь совсем ничего не сделала!

Он иногда бывал с ней суров, но это случалось так редко! И, потом, она всегда знала, в чем провинилась, а теперь… Закрывшись с головой одеялами, словно стремясь таким образом отгородиться от всего мира со скрывавшихся в нем бед, она уткнулась лицом в подушку и заплакала, понимая, что никто не увидит ее слезы, не успокоит, не поймет…

Сначала она надеялась, что отец вернется, признает, что был не прав, и попросит прощения, а она не простит, будет дуться весь день — пусть тоже помучается. Однако спустя какое-то время, она уже была готова забыть все, только бы ее пожалели, успокоили…

Но время шло. Ничего не менялось. И когда в сердце девочки больше не осталось места ни боли, ни обиде, только страх, она, глотая слезы, стала одними губами беззвучно шептать: "Метелица, пусть это будет только сон… Только сон… Сделай так, чтобы я спала…" — а потом она действительно заснула, ища среди миражей и фантазий дремы то, что ее сердце не смогло отыскать наяву.

Подняв воротник и надвинув на глаза шапку, словно пряча лицо, не желая, чтобы кто-то, случайно бросив взгляд на хозяина каравана, прочел все его мысли и чувства, Атен быстро пошел прочь от повозки, не желая задержаться возле нее ни на одно лишнее мгновенье.

— Постой, — Евсей окрикнул брата, но, видя, что тот не слышал его или просто не хотел слышать, взял за локоть, останавливая и поворачивая лицом к себе.

— Что? — караванщик, с трудом сдерживая нараставший гнев, пронзил помощника резким и холодными как порыв ветра взглядом.

— Это я хочу у тебя узнать — что? Что с тобой происходит? И, во имя богов, за что ты вдруг накинулся на малышку?

— Ты подслушивал…! - его глаза сузились в тонкие щели, горя злостью, ноздри раздулись и напряглись, черты лица изменились, обострились, превратившись в маску оскалившегося, готового броситься на противника хищного зверя, даже голос стал другим, похожим на глубокий, напряженный рык.

— Атен, что с тобой твориться? Я уже сбился со счета, который раз за последний год задаю тебе этот вопрос. Ты ведешь себя так, словно боги вот-вот лишат тебя рассудка!

— Не начинай снова! — сморщившись, как от резкой боли, прервал караванщик брата. — Я не собираюсь сейчас вести душещипательные беседы!

— Но ты не должен держать это все внутри себя, разрушая душу, сердце! Я столько раз говорил тебе это, что надеялся, ты, наконец, понял…

— Вот и не будем повторяться! — процедил Атен сквозь зубы.

— Если бы речь шла только о тебе… Но при чем здесь Мати? Она ведь ни в чем не провинилась. Зачем ты обидел ее? Вернись, успокой малышку и извинись, пока душевная боль не вынудила ее совершить какой-нибудь безрассудный поступок.

— Не вмешивайся! — его щека нервно дернулась. — Она моя дочь и только мне решать, как говорить с ней! — он повернулся, собираясь уходить.

— Послушай меня… — Евсей продолжал удерживать брата, но того словно несло на крыльях ветра.

— Нет, это ты послушай! — выпустив на свободу всю ярость, зашипел он сквозь стиснутые зубы. — Что ты привязался ко мне? Почему ходишь за мной по пятам, приглядывая, как за маленьким ребенком? Зачем лезешь со своими советами? Оставь меня в покое! Дай жить собственным умом! А сам лучше подумай о себе. Заведи свою семью и у тебя сразу станет так много собственных проблем, что на чужие попросту не останется времени! — и, вырвав руку из онемевших вдруг пальцев помощника, Атен быстро зашагал прочь. Его движения были резки и нервозны, и, в то же время, целеустремленны: хозяин каравана хотел поскорее погрузиться в дела и заботы настоящего дня, чтобы не думать более ни о чем, заглушить чувства делами и прогнать прочь все мысли.