Робин Хобб - Магия отступника

Мальчик-солдат трудился последовательно, начав с плеч и постепенно спустившись до тыльных сторон кистей. Он занимался левой ногой, прокалывая кожу и замазывая ранки слизью, когда я заметил, что в пещере появился новый источник света, желтого и мерцающего. Оликея заклинила один обгоревший факел в другом, получив целый, но едва достаточной длины, чтобы держать его, не обжигаясь. Подойдя ближе, она вскрикнула от боли и выронила факел. Впрочем, нужды в нем уже не было. Вокруг нас по-прежнему сияли кристаллы.

— Я не знала, куда ты ушел, и забеспокоилась. А потом заметила здесь свет. Что ты делаешь? — сердито спросила она.

— Что ты предлагала. Становлюсь спеком, чтобы народ меня принял, — ответил он.

— Это делают только с младенцами, — заметила она, — во время их первого перехода.

— Я не ребенок, но это мой первый переход. Так что я решил, что это будет со мной сделано, даже если заниматься этим придется мне самому.

Его слова заставили ее замолчать. Некоторое время она наблюдала за тем, как он прокалывает мою кожу осколком, а потом смазывает ранки черной слизью. Оликея обернула ноги грубыми обмотками из тряпки, найденной Ликари. Гаснущий факел добавлял свое желтое мерцание к сиянию вокруг нас и отражался в кристаллах на стенах.

— Хочешь, я помогу тебе со спиной? — тихо спросила Оликея, когда он почти совсем догорел.

— Да.

— А ты… какой рисунок ты хочешь? Как у кошки? Или у оленя? Или рябь, как у рыбы?

— На твой выбор, — ответил он и наклонился вперед, подставляя ей спину.

Оликея взяла у него из рук осколок и занялась его спиной. Работа спорилась, как будто ей уже приходилось делать такое раньше. Она быстро нанесла ряд уколов, а потом замазала ранки пригоршней густой, мягкой грязи. Когда этим занимался кто-то другой, боль казалась сильнее.

Я услышал за спиной какой-то шум и понял, что к нам подошел Ликари.

— Рыба готова. Я снял ее с огня, — сообщил он, и голос его был переполнен неуверенностью.

— Мы скоро. Можешь пока съесть свою долю, — отозвалась Оликея.

Но мальчик не ушел, а осторожно присел на каменистый пол и принялся наблюдать за нами.

Закончив со спиной мальчика-солдата, Оликея попросила его встать и занялась ягодицами и ногами сзади. Затем она обошла его кругом, критически оглядывая.

— Ты еще не сделал лицо.

— Оставь как есть, — тихо велел он.

— Но…

— Оставь. Я принадлежу к народу, но не хочу, чтобы они когда-нибудь забыли, что я пришел к ним извне. Оставь мое лицо таким, какое есть.

Оликея надула щеки, не скрывая неодобрения, затем вернула ему кристалл.

— Еда остывает, а костер вот-вот погаснет, — заметила она, повернулась и ушла.

Он остался стоять у заполненного черной слизью пруда, медленно поворачивая в руках кристалл. И вдруг вспомнил кое-что из моего прошлого. Когда я был ребенком и сержант Дюрил учил меня быть солдатом, он всегда носил с собой пращу и мелкие камешки. Всякий раз, когда он заставал меня врасплох, он метал их мне в спину, ребра или даже в голову.

— И ты мертв, — всегда говорил он мне после этого, — потому что отвлекся.

Вскоре я начал подбирать камешки, которыми он меня «убил», и до отъезда из дома у меня набралась целая коробка.

Он показал кристалл Ликари.

— Я хочу его сохранить. У тебя найдется для него место в сумке?

— Я могу положить его вместе с твоей пращой.

— Моя праща у тебя? — удивился мальчик-солдат.

— Я нашел ее в твоей старой одежде и подумал, что она может тебе еще понадобиться.

— И ты был прав. Молодец. Положи кристалл вместе с ней.

Мальчик кивнул, обрадованный похвалой, и потянулся за осколком.

— Осторожней, он острый, — предупредил его мальчик-солдат.

Ликари бережно принял кристалл у него из рук и убрал в один из поясных карманов, а потом поднял на великого недоумевающий взгляд.

— Пойдем есть, — предупреждая вопросы, распорядился тот и направился обратно к костру и ужину.

Рыба оказалась очень вкусной, но ее было слишком мало. Мальчик-солдат явно потратил слишком много магии на свет и тепло. Он выдохся. На этой стоянке в нижней части стен были вырублены ниши, он выбрал ту, что побольше, забрался в нее и не удивился, когда к нему присоединились Оликея и Ликари. Влажный воздух делал холод заметнее, словно он выпадал на нас росой. Тепло наших тел согрело нишу, но одного одеяла не хватало, чтобы его удержать. Оно сочилось наружу, а на его место вползал холод. А поскольку мальчик-солдат решил, что больше не может позволить себе тратить магию этой ночью, нам пришлось с этим смириться.

Он уснул, а я нет. Я парил внутри него, в темноте, и обдумывал то, чему стал свидетелем. Я не настолько глуп, чтобы не связать множество нанесенных им себе мелких ран и втертую в них черную грязь с пятнами на коже спеков. Может быть, это что-то вроде татуировки, которую они наносят даже на младенцев? Пятна Оликеи никогда не напоминали мне татуировку. Мне даже казалось, что они несколько отличаются на ощупь от остальной кожи. Я всегда считал, что все дети спеков — пятнистого народа — рождаются, ну… с пятнами. Возможно ли, что спеки появляются на свет вовсе не спеками?

Думаю, из-за того, что бодрствовал, я острее ощутил, как у мальчика-солдата начался жар. Его кожа пылала, а крошечные ранки начали зудеть. Он что-то пробормотал во сне и заворочался. Не просыпаясь, поскреб одну руку, затем вторую. Снова заворочался, отчего Оликея с Ликари недовольно заворчали, а потом провалился в более глубокий сон. Почти сразу же его жар еще усилился.

Он был болен. Серьезно болен. Он заразил чем-то мое тело, а я оказался заперт внутри него, безголосый и бессильный. Каждое место, где кристалл пронзил кожу, теперь отвратительно зудело, гораздо сильнее, чем укусы насекомых или любые ожоги, какие когда-либо случались со мной. Когда он во сне расчесывал ранки, я чувствовал, как они вздулись и набухли. Потом что-то лопалось, и по коже текли кровь или гной. Я отчаянно жаждал встать и подойти к воде, чтобы промыть раны, но мне никак не удавалось его разбудить.

Он спал, и, по мере того как нарастал жар, его сны делались ярче и живее и становилось все труднее не обращать на них внимания. Ему снился лес невероятно зеленого цвета и ветер, который раскачивал его, точно волны в океане, и по этим волнам плыли корабли с разноцветными парусами, лавирующие между крон. Это был причудливый сон, полный ярких красок и изменчивых форм, и он меня совершенно заворожил. Я даже испугался, что мой здравый рассудок поддастся его лихорадке.

А потом я почувствовал, как он покинул свое тело.

Это ощущалось очень странно. На миг мне показалось, что я остался один в терзаемой лихорадкой оболочке. Я отчаянно попытался снова захватить власть над собственной плотью, но тут же, словно подхваченный течением реки, был выдернут из тела. Это напоминало падение в глубокую шахту. Я ощущал себя бесформенным и изменчивым, но потом заметил ту часть себя, которая была мальчиком-солдатом, и ухватился за нее, точно за гриву скачущей лошади.