Кир Булычев - Великий Гусляр

– Земного.

– Спасибо. Об относительной ценности марки я наслышан. Ты бы видел, какое лицо было у Ложкина, когда я хвостом задел его любимую бумажку. Можно было подумать, что сгорел дом. Но я это объясняю не жадностью в чистом виде, а коллекционным остервенением. Тебе нравится термин? Я сам его придумал.

– Так, значит, ты ему любимую марку погубил?

– Не бойся, как погубил, так и восстановил.

– Я, понимаешь, спешил под дождем, я, понимаешь, переживал! - возмутился в соседней квартире Иванов. - А я марку, оказывается, возвращал не человеку, а жулику!

– Жулику? А ну, бери свои слова обратно! Пинцетом проткну за такое оскорбление! - Руки Ложкина тряслись, в уголках рта появилась пена.

– Моя марка и твоя марка - копии или не копии?

– Похожие марки, и все тут. Совпадение!

– Совпадение в луже не валяется. Рассказывайте все, а то созову филателистическую общественность. Ни перед чем не остановлюсь!

– Ничего не знаю, - сказал Ложкин, отводя взор в сторону, к комоду.

– Ладно, - сказал устало Иванов. Он подобрал со стола свою марку, к которой уже не испытывал никакого душевного расположения, и отступил в переднюю, откуда объявил: - Первым делом поднимаю Гинзбурга. С ним идем к Смоленскому, оттуда прямым ходом к Штормилле - нашей совести и контролю.

Ложкин упрямо молчал.

– Вам больше нечего сказать? - спросил на прощание Иванов.

– За всю мою долгую жизнь... - начал было Ложкин, но голос его сорвался.

В иной ситуации Иванов пожалел бы старика. Но дело шло о серьезном. Если в Великом Гусляре кто-то научился подделывать такие марки, как «перелет Леваневского», значит, в будущем коллекционеру просто некуда деваться.

Иванов решительно спустился по лестнице, вышел во двор, кинул последний взгляд на освещенные окна Ложкина. Дождь не ослабел, капли были мелкие, острые и холодные. Иванов подошел к воротам.

– Стой! - раздался крик сзади.

Ложкин, как был, в халате, выбежал из дверей шатучим привидением.

– Не губи! - закричал он.

– Нет, пойду, - упрямо откликнулся Ипполит Иванов.

– Не пойдешь, а то убью! - закричал Ложкин. - Вернись, я все объясню! Клянусь тебе памятью о маме!

Эти сова заставили Иванова остановиться. Вид Ложкина был жалок и нелеп. Халат сразу промок и тяжело обвис, Ложкин стоял в глубокой луже, не замечая этого, и Иванов понял, что, если не вернуть старика в дом, то обязательно и опасно простудится.

– Хорошо, - сказал он. - Только без лжи.

– Какая уж тут ложь! - ответил Ложкин, отступая в дверь. - Это все Коко виноват, крокодил недоношенный!

– Слышишь, как тебя называют? - спросил Удалов. Он стоял у окна и наблюдал сцену, происходившую под дождем.

Коко скользнул со стола, ловко вскарабкался по стене на подоконник и высунул длинное лицо в приоткрытое окно.

– Слышу, - сказал он. - Но не обижаюсь. Хотя мог бы и обидеться.

– С крокодилом сравнение не понравилось?

– При чем тут крокодил? Неблагодарность человеческая не нравится.

Внизу собеседники скрылись под навесом подъезда, и сквозь шум дождя до Удалова доносились быстрые, сбивчивые слова старика.

– Этот крокодил мне Леваневского хвостом смял, понимаешь? Прилетел, извините, с другой планеты, напросился в гости, весь чай дома выпил, чуть ли не нагадил...

– Вот именно, что чуть ли не... - согласился обиженно Коко. - Варвары...

– Ну я его прижал, - слышен был голос Ложкина. - Я ему сказал кое-что о космической дружбе. Он у меня закрутился, как черт на сковороде...

– Он в самом деле на крокодила похож? - спросил Иванов.

– Хуже.

– Крокодилов не встречал, - заметил негромко Коко. - Но теперь обязательно познакомлюсь.

– Нет смысла, - ответил Удалов. - Хищники эти крокодилы.

– На, говорит он мне, - слышен был голос Ложкина, - возьми копирку. И дает мне машинку. Небольшую. Заложи, говорит, в нее любой листок бумаги и свою попорченную марку. Через минуту будешь иметь точную копию. До атома. Починишь марку, говорит, вернешь мне машинку. Понимаешь?

– И починил? - спросил Ипполит Иванов.

– Точно такую сделал. Без обмана. У них там, в космическом пространстве, какой только техники нет, страшно подумать! Они ею буквально кидаются.

– Лучше бы с нами поделились, - сказал Иванов. - Мы с такими машинками замечательное бы производство наладили.

– Не хотят, - сказал Ложкин, - Невмешательство у них. Желают, чтобы мы сами. А в самом деле скопидомничают.

Коко обиделся.

– Какое он имеет моральное право судить...

– Погоди, - перебил его Удалов.

– Значит, починил и вернул? - спросил Иванов.

– Грех попутал, - признался Ложкин. - Я одну марку сделал. А потом еще одну захотел. Так, на случай обмена. Понимаешь, у Гинзбурга в обмене антивоенная серия лежит, ты ведь знаешь.

– Знаю, - вздохнул Ипполит.

– Пойми меня правильно. Сделаю, решил я, еще одну марку, для Гинзбурга. И ему приятно и мне польза. Марка ведь не поддельная. Марка настоящая, скопированная на уровне космических стандартов.

– Стыдно, - сказал Иванов.

– Еще как стыдно. Но удержаться невозможно.

– А я вот под дождем пошел к вам марку возвращать.

– И не говори... Ну ладно, сделал я еще одну, а потом вспомнил о Штормилле. Помнишь, что у Штормиллы в обмене лежит? Забыл? Беззубцовый Дзержинский у него лежит!

– Помню, - сказал Иванов.

– Ну, ради этого стоило еще одного Леваневского сделать?

– Погодите, - сказал Иванов. - Сколько же вы Леваневских отшлепали?

– Уже все, уже остановился, - сказал Ложкин. - Что, разве я не понимаю всей глубины моего морального падения?

– Так завтра же Гинзбург своего Леваневского Штормилле покажет. И все, и где ваша честь?

– Вот именно, - сказал Коко. - Где честь?

– Я только Штормилле отнес, - сказал Ложкин. - А гинзбурговскую марку я по дороге потерял. Тебе она на глаза и попалась.

– Ваше счастье, что попалась, - сказал Иванов твердо. - Все равно надо было остановиться.

– Да я и остановился! Я же сегодня приборчик Коке возвращаю.

– И все?

– И все...

– Ну и возвращайте. Немедленно! А Леваневского мы разорвем!

– Вот молодец, нравится мне этот Иванов, - сказал Корнелий.

– Погоди с выводами, - ответил Коко.

– Верну. А Леваневского, может, рвать не будем? - спросил Ложкин заискивающим голосом. - Беззубцового Дзержинского я уже в коллекцию положил. Когда еще попадется! Да и ты себе оставь. Марка хорошая, настоящая. До атома.

– Нет, - сказал Иванов уже не так уверенно. - Все равно я обязан проинформировать Штормиллу.