Дмитрий Щербинин - Пронзающие небо

– Оставь! Оставь! Выпусти!

….Спустя мгновенье он был уже на ногах; – покачиваясь в накатывающихся ударах ненастья, огляделся: едва можно было угадать, что – это самые окраины Дубграда: вокруг приземистых домишек уже наметены были громадные сугробы, и, казалось, пройдёт ещё немного времени и они уже полностью окажутся под снеговой толщей. Окна закрыты ставнями, повсюду мрак – вдруг горчайшее, никогда им прежде не испытанное отчаянье навалилось на мальчика, и едва не повалило его на колени. Были несколько таких тяжелейших мгновений, когда он уверился, что остался совсем, совсем один на белом (а теперь уже тёмном) свете, и задрожали его губы, лицо… вот по всему телу перекинулась судорога, и зашептал:

– Друзья… Вернитесь… А то совсем погиб…

И тут увидел маленькую, живительным теплом сияющую крапинку, бросился к ней – и вот уже видит, что это повозка, и что бегут к нему, в сопровождении охранников Алёша и Ольга:

– Ярослав, как ты – не слишком замёрз? – бережно поинтересовалась Оля.

Меж ними бросился, усиленно виляя хвостом, заливаясь радостным лаем, Жар. И, когда ребята встретились, когда с ясными, счастливыми улыбками обнялись, то все те горести, которые их до этого терзали, отступили, и чувствовали они себя уже вполне счастливыми…

Меж тем, стоявшие над ними охранники с тревогою оглядывались, переговаривались:

– Погода то дикая совершенно – колдовская. Ах, вот ведь не терпелось воеводе нашему именно сегодня нас отправить…

– Да – что за спешка – не понять! – подтвердил другой.

Третий насторожился:

– Слышите?.. Волки воют!..

– Да это ветер!

– Да говорю – волки. Ветер так не стонет…

– И право – жутко–то как!

– Эй, давайте–ка скорее в повозку!

– Жар, ко мне! – из всех сил выкрикнул Алёша.

Дело было в том, что пёс отбежал несколько в сторону, и там стоял насторожённый, вслушивался в дикие завыванья (и право, казалось, что надвигается на них громадный, метров этак тридцати волчище) – Жар готов был вступить в неравную схватку, защищать своих хозяев до последнего.

– Да ты что? – хором изумились стражники. – Мальчишку – ладно – возьмём, потому что не дело его оставлять в такую бурю – это всё равно, что на погибель. Ну а пса то ещё брать! Да такого здорового пса!..

– Без Жара мы никуда не поедем! – выкрикнул Алёша.

– Да кто вас спрашивать то будет…

Охранники уж намеревались силой вести их к повозке, но тут вмешалась Оля – девушка проговорила:

– Ведь он же учёный пёс…

– Ну вот – ещё и учёных псов нам не хватало! Ведь неизвестно, что он ещё учудит!

– Подождите, подождите, пожалуйста! Сейчас Жар вам своё мастерство покажет. Жар, послушаешься меня, ладно…

Пёс понял – согласно кивнул, тогда Оля попросила:

– На задние лапы! – и Жар действительно поднялся на задние лапы..

– Эка невидаль, – махнул рукой один из охранников.

– Жар, танцуй! – молвила Оля.

Жар послушно развел передние лапы и закружился на месте.

– Ишь ты! – усмехнулись охранники.

– Жар, сальто! – это уже Алеша скомандовал, и пёс, подпрыгнув вперед, перевернулся в воздухе и встал на четыре лапы.

– Ух ты! – охранники даже захлопали от удовольствия. – Ну пес, ну пес… Ты сам его что ль таким фокусам выучил? – спросил он у Алеши.

Юноша кивнул…

– Ладно берем его с собой, грех такую собаку на дороге оставлять. Полезай!

Однако пес оставался недвижим пока Алеша сам не позвал его в повозку.

И вновь повозка тронулась, вновь кричал ямщик и глухо стучали по снегу копыта лошадей, скрипели полозья да выла буря. В повозке Ольга с Алешей ласкали Жара, а пес радостно повизгивая тыкался своим большим мокрым носом им в лица….

А в повозке Оля неожиданно подошла к Свисту, пала перед ним на колени, и едва слышно проговорила:

– Пожалуйста, молю вас – не делайте никакого лиха…

– Да ты что! – разбойник отдёрнулся как от удара кнута – вжался спиною в дальнюю стенку, и так и просидел некоторое время, не находя никаких слов, избегая встречаться с девушкой взглядом. Потом проговорил. – Да что такое вообразила. Ничего дурного я не замышлял… Ну, что ты на коленях стоишь, что сердце мне разрываешь?! Сейчас ещё заплачешь, да?!..

Тут он метнул на Олю стремительный взгляд, и, обнаружив, что она действительно плачет, аж передёрнулся весь, и забормотал часто–часто:

– Ничего и не замышлял! Ну что ты?! Ну не плачь, не плачь!.. Ну что ты на коленях то… Что сердце то разрываешь?!..

– Простите, простите меня пожалуйста… – проговорила Оля…

Девушка действительно чувствовала раскаяние за то, что причинила ему боль, и вот медленно поднялась и отошла обратно, где сидели, во все глаза глядели на неё, Алеша и Ярослав. Жар был по прежнему встревожен – вслушивался в окружающие повозку, живыми тварями завывающие ветровые наскоки….

Минуты на две повозка погрузилась в молчание. Больше всех нервничал Свист – он вздрагивал от этого сильнейшего волнения; то глядел прямо перед собою, то метал по лицам окружающих взгляды в которых пылали самые разные чувства. Он всё силился что–то сказать, да не мог, и только лишь обрывки, заготовки слов вырывались из него; но вот неожиданно он обратился к охранникам:

– Хотите я вам про своё житьё расскажу, а?.. А то вам, наверно, шибко интересно, как это мог до такого состояния пасть человек. Вы то чай, хорошими себя почитаете, а меня мерзавцем?.. – он не получил никакого ответа, и продолжал. – Ну так и есть – за мерзавца… – ещё на полминуты воцарилось тягостное, воем бури скрученное безмолвие. Затем Свист продолжал. – А вот не стану вам ничего про себя рассказывать! Вы вперёд про себя расскажите…

– Сиди и молчи! – угрюмо прикрикнул на него охранник.

– А не стану я молчать! – взвился Свист. – Тягостно мне в молчании сидеть. И я вас прошу: слышите – это великое дело, чтоб Свист что–то у солдат просил. Я у вас прошу, чтобы рассказали…

– Молчи же!..

– А что – рот заткнёте?! Бить станете?! Хороши вы – скованного бить; а вот кабы в лесу повстречались…

– Молю! Молю! Не надо! – Оля с такой мукой взмолилась, что, казалось – сейчас падёт в обморок.

Охранники, чувствовали в её присутствии себя и грубыми и несведущими; хотелось хоть как–то загладить эту, невольно причиненную ей боль, и они действительно начали рассказывать о своей жизни. Оказывается – это было два брата; звали их Никита и Пахом… ну, и в общем – рассказали они самую обычную житейскую историю; как росли, как по лесу бегали, играли (с Дубградских окраин они были родом); какие у них хорошие, трудолюбивые были мать и отец. Рассказывая о своих родителях, братья расчувствовались… Они знали, что и дед их и прадед – все служили в дружинах, а потому, им казалось, что и их судьба предрешена, и были они рады этой предрешённости. Действительно: как исполнилось им двадцать лет, так, уже обученные владением клинком, копьём, а также кулачному бою на родимом дворе, они, сдав экзамены (на которых, помимо прочего, выявлялись и их умственные навыки) – братья получили новые красные кафтаны, и зажили той жизнью, которой жило в то время большая часть государевых воинов. Против ожиданий, жизнь эта не была насыщена какими–либо героическими свершениями, но напротив – текла размерено, хоть и не сказать, что скучно. Доводилось им и дозор на стенах нести, доводилось и именитых гостей иноземных по тракту сопровождать, от разбойников уберегать. Бывали они и в Белом граде, и самого нынешнего государя, Романа–темноокого видели…