Татьяна Апраксина - Реальность сердца

Когда Рене от описания событий и отчета о своих действиях перешел к пересказу своих планов, брат и герцог удивленно приподнял бровь и передернул плечами.

— Сорен, помогите-ка мне сесть. Рене, любезнейший, и скольким же моим вассалам вы поведали этот изысканный план?

— Всем, кому мог полностью доверять, — наследник уже чувствовал подвох, но еще не понимал, в чем именно он состоит.

— Ну, сколько же их, сколько? — с живейшим интересом продолжал Реми; саркастическая усмешка не предвещала ничего хорошего.

— Около полусотни…

— Бедный, бедный Рене! Я вам очень сочувствую. Теперь вам придется донести до полусотни владетелей, что вы весьма погорячились, решая за меня, что я буду делать.

— Вы не собираетесь мстить за сестру? За себя? Вы все это простите? — опешил Рене.

— Того, кто виновен в смерти Мио, я уничтожу. Медленно и мучительно. Того, кому обязан этим, — кивок в сторону склонившегося лекаря, — тоже. Я не святой, но сотворю чудо, и этот человек умрет дважды. Но кому еще я должен мстить? Стране? Будущему королю Элграсу? За что, Рене? Откуда в вашей голове завелась мысль, что я позволю рвать страну на части?!

— Господин герцог, в вашем состоянии я не стал бы кричать, — поднял голову мэтр Беранже.

— Зато на моем месте… — Реми закашлялся.

— Я же говорил, — вздохнул лекарь. — Юноша, подайте герцогу питье. Рене стоял, едва понимая, на каком он свете и что теперь делать. Подобной отповеди он не ожидал, и даже в дурном сне ему привидеться не могло, что брат не только откажется от всего сделанного Рене, но еще и выскажет это подобным образом и при трех посторонних.

— И, мстительный мой братец, — напившись, продолжил Реми, — не хотите ли и себя занести в список моих врагов?

— За что?!

— За вашу болтливость. За поручение, которое вы дали господину Ларэ, дурак… или назвать вас предателем?

— Вы же сами писали мне…

— Я писал вам о том, что, возможно, сделаю. Вы же отправили Ларэ сообщить об этом королю. Он и сообщил — он на редкость… исполнительное создание! Кстати, где сейчас этот цветок энорский?

— Должен был находиться во дворце.

— Будем уповать на лучшее и искать его среди уцелевших. Ну так что, любезнейший мой Рене, вы дурак или предатель?

— Герцог, я…

— Герцог здесь — я, — оскалился Реми. — Вам же я задал вопрос. Ну?

— Дурак, — тихо выдохнул Рене. — Я прошу прощения за дерзость и самовольные действия, господин герцог.

— Считайте, что первую свою вину вы искупили. Вторую — посмотрим. Я вас более не задерживаю, Рене. Сорен, проводите господина Алларэ и распорядитесь… Господин Алларэ не стал дожидаться, пока мальчишка, клубочком свернувшийся рядом с Реми, сообразит, что ему приказали сделать. Он развернулся и вылетел вон, не обращая внимания на бросившихся к нему с вопросами владетелей, быстрым шагом вышел во двор. Темнота, липкая и вязкая, словно желе из морских водорослей, воздух прохладный, но душный, словно им уже дышали тридцать раз, голоса за спиной… Благодарность герцога и брата оказалась удивительно своеобразной. Рене споткнулся о какую-то бадью, с размаху пнул ее. Проклятая деревяшка оказалась во много раз тяжелее, чем он предполагал. В ступне, защищенной лишь тонким сапогом, что-то хрустнуло. Боль была бело-алой и пятнистой…

Теперь он все еще хромал, и опираться на пальцы левой ноги было неприятно, но это волновало Рене в последнюю очередь. Голова шла кругом — от обиды, от удивления, от собственной беспомощности и ненужности. В помощники Реми выбрал старшего из братьев Аэлласов, Гильома, ну и, разумеется, бруленца. Эти двое, вместе с помощником лекаря, ни на шаг не отходили от Реми, а про Рене все забыли. Оставалось только догадываться, что сказал им герцог. В доме кишели люди, постоянно кто-то уезжал и возвращался с вестями из столицы, и, чтобы быть в курсе дел, Алларэ устроился в кабинете перед спальней, в которой лежал Реми. Спрашивая входящих о новостях, он чувствовал себя дураком; и вдвойне дураком чувствовал, когда спрашивал выходящих о том, какие распоряжения они получили. Делать вид, что так и должно, требовало больших усилий; но и это оказалось бесполезным: на очередной вопрос Гильом, сновавший туда-сюда, ответил: «Господин герцог не велел мне сообщать вам».

Кесслер не был так упрям, и на вопрос «куда и с каким поручением отправил его герцог», коротко доложил; без малого девятина воспитания пошла ему на пользу. Это стало последней каплей в чаше терпения, и Рене удалился в залу. Если герцог соизволит его позвать — так тому и быть, если же нет — ну что ж, брат сделал свое дело, брат может убираться восвояси. Семья Алларэ многочисленна, наследника выбрать будет не так уж и сложно… Лелея свою обиду, Рене все же вошел к герцогу вместе с Сореном и вторым юношей. Он уселся в кресло в дальнем углу и притворился тихой неприметной тенью от комода. Двое мальчишек явились как раз во время ссоры герцога с мэтром Беранже. Сцена была изумительная, и в другое время Алларэ веселился бы до упаду, вставляя реплики: старый лекарь оказался не менее упрям, чем Реми.

— Чего вы хотите?! — бушевал Беранже. — Завтра выступать перед Ассамблеей? У вас лихорадка и бред! И ваши желания тому лучшее доказательство! Вы останетесь здесь и будете лежать в постели еще седмицу!

— Это вы мне указываете?

— Вы обратились ко мне, и поэтому я вам указываю! Я — член цеха медиков и аптекарей, и я отвечаю за ваше здоровье…

— Допустим, это не я к вам обратился…

— Вы, находясь в здравом уме, приняли мои услуги!

— Так я все-таки в здравом уме? — улыбался Реми.

— В данный момент — нет!

— Значит, и репутация ваша не пострадает. Так и сообщите в цех — пациент, будучи буен и безумен, на свой страх и риск…

— Я вам не позволю!

— Как же вы мне помешаете?

— Уж я найду способы… Рене разглядывал второго юношу, пожаловавшего в дом и с интересом внимавшего перепалке. Мундир сидит кое-как, но на поясе — отличная шпага старой эллонской работы. Средний рост, то же хрупкое сложение, что и у Кесслера, темные, почти черные волосы, правильное лицо, почти девичье. Глаза забавные — переменчивые, цвета морской воды, и выражение в них странное, тревожащее. Общего у Руи Гоэллона и его племянника было ничтожно мало: разве что цепкий взгляд, словно ощупывавший все в спальне — людей, обстановку. Тонко вырезанные ноздри трепетали, как у гончей. Парень казался бы таким же не заслуживающим внимания сопляком, как его бруленский приятель, если бы не эти глаза — непроницаемая гладь моря, в которой отражалось окружающее. Слишком четко отражалось, без наивной восторженности и глупости Кесслера.