Дмитрий Дудко (Баринов) - Ардагаст и его враги

   Первым перелетел через костер рука об руку с сияющей от счастья Лаймой Ардагаст. И тут же прыгнул еще раз - с Ларишкой. Воины и амазонки прыгали в доспехах, при оружии, но никто не свалился в огонь, даже не испортил сапог. Не сплоховали и Каллиник с Виряной. А Вышата с Лютицей прямо в прыжке превратились: он - в кречета, она - в орлицу. Увидев это, Дорспрунг-Кентавр и его серые воины принялись прыгать через огонь людьми, а приземляться волками, не выпуская при этом из руки, ставшей волчьей лапой, руку девушки.

   Снова воззвала юная жрица:

  -- Кто любит и верит - очистимся водой! Пусть идет дождь на наши поля!

   Водрузив на колесницу обеих богинь и дерево, жрицы и русальцы повезли их к морю. Рядом с богинями стояли Ардагаст и Лайма. У германцев изваяние Нерты, богини земли и воды, омывали в священном озере вместе с колесницей рабы, которых тут же убивали. У венедов и эстиев лишь при самой сильной засухе, грозившей голодом, в купальскую ночь топили парня и девушку. Обычно же лишь бросали их в воду вместе с чучелом Мораны и деревом-Купалой. Бросали в опасном месте, с корягами и водоворотами: утонут, значит, сами боги в нижний мир взяли.

   У самой черты прибоя встал, подняв палицу и забросив за плечо длинную седую бороду, изображавший Чернобога Хилиарх. Глухим, грозным голосом запел:

   Боже, Даждьбоже,   Не перейди дорожки!   Поймаем, зарубим,   В мелкий мак изрубим,   На три пути рассеем.

   Тряхнув золотыми волосами, Зореславич ответил:

   Уродится три зелья:   Первое - любисток,   Второе - василечек,   Третье - барвинок.

   Отступил подземный владыка и белые кони зашли в воду по брюхо. Почти скрылась в воде колесница. Поплыли над морем печальные девичьи голоса:

   Утонула Моранушка, утонула,   Только косонька по воде мелькнула.   Утонула Дочка Солнца,   Мыла чаши золотые.   Им вторили суровые голоса воинов:   Купался Даждьбог,   Да в воду упал.   Купался Даждьбог,   Доведется и нам.

   "Утонул", "в воду упал" - значит, умер, ушел в нижний, темный мир. Каллиник понял это без пояснений, и сердце его сжалось при мысли о том, сколькие же из этих веселых, полных молодой силы людей еще до утра уйдут в Аид. Уйдут по милости его брата и других просвещенных эллинов и римлян. Это ведь они додумались обратить святую ночь в побоище, словно здесь, в глубине Скифии, мало еще битв и смертей!

   Жрицы и русальцы бережно опустили в воду оба изваяния и дерево. Следом, раскачав, бросили Ардагаста с Лаймой. В наборном панцире, гребя одной рукой - в другой пылала Колаксаева чаша - плыл Зореславич, а рядом, счастливо и дерзко улыбаясь, плыла девочка-жрица, и волна колыхала ее темные волосы. Толкая перед собой блестевшие янтарем и серебром статуи, подплыли они снова к колеснице. Торжественно, многоголосо зазвучал хор:

   Где Даждьбог купался,   Берег колыхался.   Морана купалась -   Пшеница колыхалась.

   Не страшна и смерть для светлых богов: в ней - начало жизни для природы и ее детей. Так ли уж трудно уподобиться богам? Вот оно, бессмертие и спасение души! Зачем искать какого-то Высшего Света, если можно отдать жизнь ради этого мира, этих людей, и тем самым воскреснуть? Воскреснуть для новой борьбы, среди бессмертных воинов Солнца, а не надменных чернокнижников, презирающих мир.

  -- Каллиник, очнись! Бросаем венки!

   Сотни венков летели парами в морские волны. Вместе полетели и венки коммагенца и эрзянки - и вместе поплыли, будто сросшись в воде, среди множества других. Амазонка в восторге прижалась к царевичу.

  -- Видишь, никто нас не разлучит, кроме Мораны. А теперь - к ней, в море!

   Со смехом и шутками бросались в волны веселые пары. Теплой и ласковой была вода. Только вот купаться пришлось в одежде, еще и в доспехах. Одни лишь русалки, вольные и быстрые, как сама вода, плавали и ныряли нагие, еще и посмеивались над людьми, в шутку норовя потянуть на дно или хоть стащить шлем. Шишок, низенький, но сильный, ухватил сразу двоих зеленоволосых проказниц и потащил на берег. Те отбивались и кричали, что сегодня любви не будет. Иные молодцы-волколаки, обернувшись щуками, шныряли между купавшимися и хватали за ноги кого попало.

   Со стороны праздновавшие казались вовсе беспечными. Многие, особенно самбы, в душе надеялись, что все обойдется, не решатся немцы на такое нечестие - напасть в святую ночь. Но настоящего воина врасплох не застанешь. И настоящего волхва тоже. Вышата и обе росские волхвини, напрягая духовное зрение, вглядывались в, казалось бы, пустынное море. Заклятие отвода глаз - несложное, но сильное. Лишь очень опытный маг может почувствовать незримую колдовскую завесу. Лютица почувствовала ее первой. Снять же преграду удалось лишь втроем. И тогда глазам праздновавших предстали выстроившиеся в ряд змееголовые драккары.

Глава 5. Битва в Купальскую ночь

   На берегах нижней Преголы в эту ночь не жгли костров. Друг против друга стояли две рати. На северном берегу замерли, выставив копье, закованные в железо аланские и росские всадники. За ними - конная дружина ятвягов. Слева от конницы стояли надравские пешцы, справа - самбийские. Позади всех, особняком - серые воины, пока еще в людском обличьи и на конях. За рекой сгрудились конные мазовшане, галинды, барты, натанги и разбойники с Днепра. Слева и справа от них - пешие натанги и барты. Вармы еще не подошли.

   Больше всех на южном берегу шумели воители Прибыхвала и Медведичей. Паны громко похвалялись тем, что они сделают с кумысниками и их прихвостнями, а "защитники леса" изощрялись в самой непотребной брани, которой Мать Сыра Земля гнушается. Многие эстии вторили им, браня по-ведендски жриц Лады, а то и ее саму - лишь бы заглушить в себе страх и совесть.

   Инисмей презрительно щурил узкие глаза. Замысел врага был ему ясен, как эта лунная ночь. Орут и дразнятся, а в бой не спешат, хотя брод перед ними. Кольчуг-то мало даже у дружинников, а щиты, кожа и звериные шкуры - плохая защита против копий, пробивающих насквозь панцирного всадника. Значит, надеются выманить сарматов на свой берег, чтобы те завязли в плотных рядах лесных дружин, а затем истаяли под стрелами лесовиков: хоть в чаще, хоть на узкой полосе между ней и Преголой. Ничего, он, "степной волк", отучит их надеяться на родные дебри. Царь аорсов обернулся к волколакам, но взгляд его перехватил Андак.